Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 28)

– Что нам до них? – повторит вопрос (вослед за Первомужчиной) Первоженщина.

– Ничего. Но им есть дело до нас, раз уж они – наши.

– Ты хотел сказать: от рождения они – отражения (и отторжения) нас, – утвердительно вопросила она (рождений не ведающая).

Он улыбнулся её лукавству:

– Наши отражения (и отторжения) – суть (не) наши прижизненные реинкарнации, (не) наш песок сквозь пальцы; но – всё это неизмеримо (наше).

– Да, – не могла она не признать.

Они – шли. Шли к Сенной площади, которая в те недалекие (во всех без исключения смыслах этого слова) годы еще загроможденная расхлябанными и тускло освещенными ларьками (как раз грядущую её перестройку и обсуждали чинушу с бандитом); но – не видели и даже не предвидели, как бандит сделал движение, подзывая подручных, что из несущественных тотчас перекинулись в свою суть.

Пентавер (сын царя) и поэт (виртуально нашедший Москву – телесно никуда не переместившись) – заметили и не удивились, а энергия ци Цыбина прямо-таки расцвела в них обоих, признавая в происходящем нечто знакомое.

Разве что – кому было бы (не)вдомёк, что Сыну и Дочери Царя Небесного нет дела до (не)обычности происходящего; но – с их присутствием в виртуальной Москве поэта именно на реальной Москве нынешнее (не)здешнее происшествие отразится.

Быть может, и до Воскресения (по крайней мере – до его отражения в Чёрном зеркале) дело дойдёт; итак – о Среде Воскресения (наш удел – это люди):

– Что за нелепица! Такие ставки на кону, и вдруг кто-то посторонний путается под ногами! Это вы недосмотрели, – тихонечко и как-то вдруг взревел чиновник, успевший несколько (во всех смыслах этого слова) оправиться и сразу же (простым проворотом механизма отформатированного мозга) спешащий снять с себя любую ответственность.

Что именно говорит этот объект миротворения, значения не имеет даже для него (сам он так не считает); но – на примере дальнейшего увидим ли мы с тобой, читатель, именно технологию спасения моей родины; да! Именно – начиная от такой мелочи, как коррупционная встреча на Сенной.

Даже не могу сказать; поэтому – надо посмотреть (за дальнейшим); причём – сделать это следует немного иначе, чем уже проделано в первой части этой (не)правдивой истории.

Меж тем vip-чиновник (действительно едва не обгадившийся – непонятно только: от страха – или как кошка – от ярости) продолжил дозволенные речи:

– Да и сам этот антикварный городишко (черт бы его забрал туда, откуда извлекли), как он мне наскучил, мне бы в Москву; ничего – я всё этому городу припомню.

У чиновника случилась истерика, и его можно было понять; я не понимаю давешнего поэта на мосту, оказавшегося созвучным истеричному политикану: использовать Божий дар как лопату, чтобы выкопать себе дорогую могилу! Ведь без того таинства, что совершается Перворождёнными (которые – вечно некстати неустроенному миропорядку) – ничто и никто не имеет смысла.

Бандит, меж тем извлекший «мобилу» (так в те лихие годы люди его круга называли мобильные телефоны), искренне и как бы даже незлобиво удивился:

– При чем здесь случайность? И кто это (именно здесь) посторонний? – он был собран и уравновешен и уже всё решил, когда стал распоряжаться по телефону:

– Машину сюда. И подготовленных людей побольше. Ещё посмотрите, нет ли кругом полициантов, – необычное слово выдало необычность говорившего, представившегося своему собеседнику и представшего поначалу совершенно заурядным; но – и теперь не давшего зацепиться изощренным инстинктам интригана за необычность, поскольку коротконогий сразу же сказал и ему:

– Сейчас, уважаемый, вы уедете, а мы будем решать проблему.

Яна и Илья в этот миг уже миновали сенную и стремительно (как песчинки часов) летели к Вознесенскому проспекту, и он декламировал неизреченные строки (поэта Рильке):

И как в открытом море ветер резко меняет направленье, к ней, как к мертвой, бог подошел и встал вдали от мужа, и бросил, спрятанные в легком жесте, ему издалека сто здешних жизней. А тот, шатаясь, бросился к обоим и, как во сне, хватал их. Но они уже шли к выходу, где затолпились заплаканные женщины. И вдруг когда она с улыбкой обернулась, светла, как вера или обещанье вернуться взрослой из глубокой смерти к нему, живущему, - и, рухнув ниц, лицо закрыл он, чтобы после этой улыбки больше ничего не видеть.

Здесь – она взглянула на него. Как Стенающая Звезда взглянула. И не путать ее с простой Полярной, просто-напросто приложенной к небу как направление! И лишь тогда он попросил:

– Не смотри так!

– Ты опять пришёл не один (я имею в виду не только любимого тобою и мной Рильке); и зачем ты ее всегда за собой приводишь?

Она имела в виду не Пентавера (что ей «его» Пентавер – даже со всеми человеческими спинномозговыми помыслами?), а его смерть.

Смерть Ильи (теперь даже Пентаверу ставшая видимой: именно в этот миг даже Пентавер становился псевдо-наследником Первочеловека и оказывался обречён на величие: предназначен воскресить саму мысль о Воскресении СССР) сделала на личике гримаску и хотела что-то Яне заявить.

Причём – наверняка умненькое (за-явить – за-предельное), ведь любая смерть по своему умна и приходит во-время; но – Яна не позволила.

– Ты не умрёшь, – сказала она Илье.

Илья, конечно же, отвечать ей не стал, но она и не ждала ответа: они шли, касаясь друг друга сердцами, и уже свернули на улицу Римского-Корсакова.

Здесь он продолжил происходящее иной декламацией из трактата Эндимиона о любви, о философии унижения, об античных эротических таинствах, и в унисон его голосу невидимо загремела музыка.

Всё было очень имперски (шло от древних империй); так и в СССР осуществлялась мечта о Царстве Божьем на земле.

Не хотим здесь мистики потустороннего! Пребывать в посюстороннем много лучше.

На этой торжественной ноте их и встретили. Илья даже улыбнулся, признавая среди «встречантов» знакомца – того самого гиганта, из которого еще вчера рыжебородый выколачивал душу.

Яна еще была захвачена его несовместимыми декламациями и успела сказать:

– Ты, верно, хочешь, чтобы твоя смерть (ибо – только твоя) стала мне видима и наяву?

– Хочу, – сказал он, наблюдая, как и прочие его вчерашние знакомцы (не было только – что примечательно – рыжебородого) стайкой ловких пираний вытекли из переулка, умно рассредоточились и принялись окружать.

Вот здесь Яна (ещё почти их не видя) – взглянула на них! Они тотчас замерли (но – не окаменели: настолько было велико ее недоумение); потом – она стала как Ниагара перед прыжком в бездну.

Вооружен был только коротконогий (причем – огнеплюющим железом, исключающим чистоту ристания); он (не тратя слов) – уже выцеливал Илью; но– никак не мог выцелить (Илья и без того не вполне помещался в тесную реальность).

В этот пограничный миг простецы оказались вынуждены его взглядом нашаривать.

Время – опять пластилиново растянулось: стало высью, глубью и ширью.

Илья – с трудом отвлекаясь от своих (если бы вы знали, насколько) аполлонизма и дионисийства, попросил:

– Отдай мне хоть одного; предположим, вон того битюга.

Удивление медленно касалось её лица (по мере того как она понимала происходящее во всей полноте), и её неслышный крик нарастал по мере ее понимания:

– Ты не сможешь, в который раз не сможешь! Ни этого (всё ещё) человека, да и вообще никакого нынешнего (из множества кажущихся) мироздания тебе не сокрушить! А ведь никакого другого мира за тобой ещё нет.

Более того – она хотела крикнуть ещё и ещё; но – нам (сторонним наблюдателям) в этом её нарастающем крике удивительно, что в этот роковой и пограничный между двумя мирами (настоящим и будущим) миг она вдруг призывала Илью не прибегать к сокрушительному насилию.

Тому насилию – воплощением которого от-части (все мы от-части и частичны) сама и являлась (если кому на пути являлась).

Он спросил:

– Впрочем – может ли быть роковым Вечное Возвращение к постигнутому (которому надлежит неведомо измениться)?