Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 23)

Итак – то ли волосы живого бога. То ли ногти живого бога. То ли семя живого бога. Всё это (вестимо) легче всего было заполучить в гареме; поэтому – первыми заговорщиками стали женщины гарема; о причинах их вовлечённости сейчас уже трудно судить: Скорей всего, это были бы (буде заговор удался) подвижки по иерархической лестнице.

Если бы сын младшей жены стал отвечать за воскресение всего населения Египта, то (быть может) зеркально поменялись бы небо с землёй и уже там (в невидимой иерархии бессмертия и посмертия) тоже всё поменяется.

Эта задача была сродни пересотворению вселенной. Ибо вселенная – вселить; причём – не абы как, а восходя (или – нисходя) по кармической лестнице смыслов.

И вот Рамзес (очень хмельной Рамзес – надо признать) делает попытку шагнуть на первую (очень подгнившую – надо признать) ступень, а убийца Цыбин ещё крепче вцепляется в перильца, пытаясь вселить в них крепость своих (крови жаждущих) пальцев.

Но! Оставим эту (не душераздирающую; но – душезабирающую) сцену, и вернемся к самому моменту слияния псевдо-первородства Ильи с энергией и волей к власти обыкновенного убийцы и душегуба (то есть – вернувшегося в Санкт-Ленинград Цыбина); ещё раз отметим, что собрание душ происходит в теле вербального версификатора реальностей, поэта на мусту между мирами.

Согласись, читатель: убить живого бога и самому занять его место – это сродни мировой катастрофе (ибо – глупость вселенских масштабов)! А теперь пусть откроется нам не спуск, но подъём: пусть составной нано-божик (уже вместе) прозреет и увидит первый миг своего миротворения.

Итак (вечно вернёмся) – Илья идёт через мост между мирами (а на деле всего лишь через Обводный канал, отделяющий мифы от были); но – как раз в этот миг человек на мосту начинает (очень тихо – почти до немоты) ругать пустоту в своём сердце (а так же пустоту своих глаз, что не видят души мироздания).

Это всё удивительным образом напоминает камлания древних шаманов.

Итак (вечно вернулись) – идёт меленький дождик (казалось бы); но – вместе с ним Илья (легко проходя между капель) идёт через мост и (казалось бы), видя всё – не видит частностей.

На мосту под разящими каплями пританцовывает человек (приговаривая мир на продолжение):

И ожидается грехопадение града: Неспешный шаг меж капель и распада! Не ожидается, но происходит Простое изменение природы. Кто только изменение природы, Легко пройдёт меж лезвий дождевых И станет бесполезен умиранию… И станет бесполезен воскресению! Грань преступивши, божии создания. Ты скажешь, что бесплотной тенью Они, мои влюбленные в любовь? Когда ты совершаешь обладание (как бы под сенью лип) И занимаешься своим кровосмешением, Не помни миг, когда ты не был слеп (как будто) И видел тех любовников, что были, есть и будут.

Пространственный изгиб (этого прочтения под дождём) – был невидим; но – не поэтому Илья его не разглядел: (просто-напросто) капли лупили по чтецу – чтец принадлежал этому миру всецело.

Но! Ничего не преображалось. Нечему было выйти из мира распада в мир (среды воскресения).

Как (живой) египетский нано-бог – должен был бы сначала у-сопнуть, и лишь потом – быть подверженным манипуляциям мумификации; так и мир (окружающий нас и разрушающий нас) – должен был бы зайтись в экстазе механических преобразований.

Но! Внезапно (хотя какое «внезапно»? За близкими санкт-ленинградскими тучками – точнее, почти саванами пелены – пылало Черное Солнце) вместо капель дождя на поэта обрушилась Лета.

Уже уходим мы. Конечно, мы уйдём. Последние поэты под дождём, Но как бы в окружении света Сто лет назад здесь протекла Лета. Теперь она везде идет дождём! Уже уходим мы. Конечно, мы уйдём. Как утреннее солнце на лугу, Освобождение от зла невелико: Ты успокоен, ты река, ты далеко - Тебя не пожелаешь и врагу. Тебя не переплыть, но – я смогу! С условием, что будет в этом смысл. Все в мире дождь, все в мире мысль, Все в мире смерть последнего поэта. Сто лет назад здесь протекала Лета - Теперь она рассыпалась дождем! Всегда последние, конечно мы уйдем. Наверное, они не снятся мне: Всегда последние – в таком прекрасном сне! Но вечна боль, которая им снится. Я эта боль, я чистая страница.

Произнес сын царя Пентавер эти слова или не произносил – сей-час (а вместе с ним произнесли и серийный убийца, и санкт-ленинградский бродяга-поэт); главное – он их не то чтобы когда-то сочинил их или измыслил; главное – Черное Солнце взглянуло на него (словно бы зрачок Отца ощутимо упёрся).

Ещё и так (упёрся) – поэт на мосту перестал быть сам по себе (Чёрное Солнце – словно разбитое зеркало в Атлантиде, проникло под скоморошью маску его версификаций); и что же вышло из человека? Неужели демиург?

Вряд ли. Всего в поэте (отныне) две личности – демиургу тесно в двухмерной плоскости; но – ещё и одна псевдо-Первооснова: сейчас в «Атлантиде» из псевдо-Илии напрочь выбили его бессмертную душу.

Поскольку – как только свято место стало пусто, сразу возникли «мысли» заменить душу на её составляющие (раз уж целостность недостижима, то можно бесконечно к ней приближаться); к тому же – где-то в Атлантиде из Перворождённого выбили его неистребимую душу.

Природа пустоты не терпит; но – возможны в ней кротовые норы (псевдо-логосы), которыми хоть как-то связуется часть пространств и времён; итак – произошло «убийство» Перворождённого; но – по причине родства всех убийств «душа» (не вся – только часть её: энергия ци и воля к власти) Цыбина словно бы навестила поэтово тело на мосту, занятое сейчас магическими камланиями.

Так и произошёл ещё один бог из машины. А что произошло это – (почти) тотчас, как Илья миновал поэта (а не на следующий день, когда псевдо-Илию пометили псевдо-смертью), так напомню: времени нет (от слова совсем); далее – «душа» Цыбина тело поэта тотчас (и из-за несовместимости, и из-за сходства задач версификаций и вивисекций) покинула.

Далее – что дальше будет с «душой» убийцы, я не знаю (не моё дело – судить); главное – в теле поэта осталось нечто большее: карма Перворождённого.

Карма - Это когда с кормы, Смотрим на чаек, которые были мы: Мы говорим не карма, а корма. Мы смотрим на дома, в которых жило дело. А тело распадается моё: Останется одно или другое… Но дело продолжается моё: