Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 25)

И вот я пуст (и вот я путь) вокруг меня лишь сущность. Вот я без-умен и сошёл с ума

В долину, где растут деревья смысла, – и вот здесь-то он перестал быть поэтом. А жаль, так мне с ним было бы намного проще.

Но! Я могу завершить начатый текст поэта (переставшего быть поэтом):

По ней рекой течёт моё сознание.

В надежде, что я мимо проплыву, На берегу стоят простые мысли. И ждут, чтобы начать формирование. Сойти с ума и выйти из души. И принести во внешний мир признание О том, что он внутри моих миров. Всё для того, чтоб ты в них огляделась. И у моих костров согрелась.

Итак – уже из «Атлантиды» Илья отправился (либо – уже неся с собой свою смерть, либо – и это скорей всего: идя с ней бок о бок); причём (отправился) – в следующий (для «этого» Ильи – последний) день, дабы встретить свою единственную женщину и быть убиту на её глазах.

А вот переродившийся (дважды рожденный) безымянный поэт Пентавер-Цыбин на мосту через Обводный канал вдруг сказал сам себе (другой сам ещё более другому себе):

– И ведь это действительно хорошо!

И перешёл из не-настоящего «следующего» в будущий «следующий» день.

Этот (в отличие от прошлого) «следующий» день был ему нужен, чтобы начать жить следующей (а не вчерашней) жизнью.

На деле – этот переход выглядел совсем просто. Если Илья миновал «бывшего» поэта и серийного убийцу, всего лишь пройдя по мосту с берега на берег – дабы потом миновать «сгоревшее» здание универмага – весьма многоэтажное и очень удручающее в своей огромной неустроенности): это ж сколько сил предстоит приложить для восстановления?), то «составной» Пентавер – попросту «подхватился»!

То есть (взяв «себя»– сколько смог) – отправился в строну противоположную. То есть (ежели смерть есть нечто ложное: как на ложе с женщиной искать и находить одного себя – не найти никого) – отправился не прямиком в Москву (к чему множить сущности: Первоспрестольную можно найти и в Санкт-Ленинграде), а направился прошлое Ильи.

Не представляя, куда именно (и по-именно) его заведет это прошлое. А ведь оно уже заведено (как часовой механизм некоего устройства).

Взорвётся ли это устройство (то есть – наше с вами нынешнее мироздание) рождением мироздания нового, более со-вершённого – никому со-вершенно же неведомо; н – обнадёжено); поэтому – когда новый Петавер оказался в «следующем дне», то этот день и оказался для него истинным дном ясности.

Оказался он – поздним вечером, почти что ночью. То есть – ничтожными остатками (останками) света.

В этих сухих останках (аки орден в гробу на костяке) – был все тот же Московский проспект (никакого умножения сущностей). Место располагалось – неподалёку от Сенной и даже продолжалось проспектом Вознесенским; там было пасмурно, но – не дождило Летой; ещё – там был небольшой мост (никакого отношения не имевший сейчас к мосту между мирами).

Впрочем – реальный мост тоже был (пока что) невиден.

И на мосту были мужчина и женщина. Не – между мирами, но – в миру. Ведь (они идут) – медленно мир раскачивая.

А потом они мост переходят и становятся теми, кто они есть. Ибо – что им миры? Ведь эти два человека, псевдо-Адам и его Первоженщина, уже (и на-всегда) идут по направлению к Вознесенскому проспекту; причём – именно там (как эта история уже рассказана в Вечном Возвращении) их поджидает засада совершенно нелепых бандитов, учеников помянутого рыжебородого.

Который (рыжебородый) – в свой черед прижизненных реинкарнаций является учеником самого Энкиду (побратима-соперника и двойника царя Гильгамеша).

Новый Пентавер (как давеча, то есть год или два назад, ещё перед своим бомжеванием по городам, годам и весям моей родины) – осознаёт себя (телесно и разумением) в «этом сейчас», и находит себя в прекрасной форме (его душа стала осязать изнутри его тело и восприняла его как добровольную бочку Диогена); Пентавер – находит себя в одной из излучин (переулков, «примыкающих к…») перед самою встречей Или и Яны с ожидающими их убийцами.

Итак, двое (Илья и Яна) – идут. Пентавер – находится в переулке неподалёку и слышит:

– А у нас всё по прежнему.

Пентавер – смотрит во все глаза. Более того – он (сын живого бога) впервые осознаёт, что это может означать: смотреть во все глаза. Видеть не одну, а все возможные (и даже невозможные) окончания любых начал.

Пентавер слышит, как Яна соглашается:

– Да. Но сегодня ты был особенно назойлив.

Пентавер – (почти) понимает, о чём говорит Первоженщина; волей к власти – (почти) понимает, почему Илья не стал открывать ей, что вчера его опять поразили смертью. Вместо этого он опять стал рассказывать сказку:

– Я назвал тебя Спящей Царевной и не солгал. Ведь ты никогда не просыпалась и еще почти не жила живой жизнью, – и вся сказка его уместилась в крохотной бесконечности нескольких слов!

– Жизнь моя, о чем ты? Ведь ты здесь и сейчас, и со мной, – она рассмеялась вслух, причем – подчеркнуто беспечно; но – в их общей реальности сновидения она, говоря лишь словами, на самом деле в ответ (как и он только что) сотворила ему аллегорическую иллюзию: слова перекинулись в образы!

Слова объединились, и предстали перед ним в как античная статуя безголового и безрукого Аполлона, занявшего место прекрасной, но столь же изуродованной богини любви.

Казалось бы, самая обычная персонификация смыслов, а поди ж ты! Мужчина и женщина сказали друг другу правду:

– Ты хочешь хозяйкою быть мирозданию и душу мою, как гончарную глину, вылепливать из-бытия (избытка бытия или из не-бытия – это всё равно); но – руки твои (без меня) безъязыки, ибо мир – это речь.

– Это только слова, что согреют нас по ночам, – сказала женщина.

Пентавер (в своём ручье, впадающем в Вознесенский проспект) внимал и (не) понимал: прознесённые слова не сшиты логосами в материю бытия.

– И ничего не значат, когда нас оставит удача, – продолжил мужчина её речь о словах (её мир о словах).

– Но они как посмертная слава, – сказала женщина.

Такими их взаимные речи – могли бы быть; но – такими они не были: как раз в этот миг пришло время объявить о себе засаде; пришло время безрукой Венере предъявлять своё продолжение любых рук.

То есть – подмену пустоты пустотой (нано-версификациями бес-смысленности); поэтому – Лилит смогла лишь распахнуть своему со-беседнику лишь одно из своих прошлых любовей (и одну из его прошлых реинкарнаций).

– Вспомни, – сказала она. – Ты сам от меня отказался.

Тогда (он) – попробовал вспомнить.

Тогда (у него) – почти получилось: каждое воспоминание есть наполнение, версификация были, становящееся ещё одной былью: он всегда был (так называемым) «отшельником» – а на деле (почти всегда был ренегатом) спасающимся от одной отдельной истины; но – заключённым в другой отдельной истине.

Что не значит неверности истин (как и телесная измена жены не есть «её» неверность, но – её изменение); а что в его теле таилась даже не душа Адама (куда уж), а карма Первомужчины – это было сейчас несущественно.

Нас ведь интересует метода (техно-логия) передачи предназначения – иначе именуемого первородством или благословением.

Помогая воспоминанию – она словно бы навела на него марево.

Илья (как в Вечном Возвращении I) увидел себя в теле монаха. Кроме Ильи (в теле монаха) в так называемой келье (на деле лесной избушке, почти что хижине) были обнаженная дева и отрок, ученик живописцы, пребывавший в бреду болезни, от которой не выздоравливают.

И он (монах-Илья) спросил у обнаженной девы:

– Откуда вы?

– Из Ростова. Бежали от московских бояр.

Она легко улыбнулась его кощунству: она (если и не сама его сюда привела – то узнала задолго до первых слов; а все кощунства по сути своей одинаковы), и его сердце поежилось от этой знакомой улыбки.

Но монах (безнадежно и не прерывая молитвы) – продолжил игру:

– Вот и добегались… Куда же мне теперь вас?

– Куда? – решила она призадуматься и тотчас вся стала как объятая майским ветром береза; она неслышно рассмеялась:

– Отче! Мне снятся бесконечные сны. Иногда в этих снах я летаю над самой землей, стремительно и опасно. Не хотел бы ты вернуться со мной в мои сны и узнать соль земли, ее первородную глину?

– С тобой не вернусь, – вслух ей ответил, не прерывая умной молитвы, монах; но – он мог бы (хотел бы) гордо ответить и мог бы (хотел бы) усмехнуться брезгливо; но – молитва внутри него воспротивилась.

Она – заметила все эти его хотения и не-можения и опять рассмеялась (без небрежности или брезгливости); но – отчего ему стало обжигающе больно; вздрогнув, он схватился за ребро в боку (так и не исчезнувшее, поблазнилось) и только тогда услыхал ее смех.

Огненными были лишь её волосы. Лишь казалось, что очень коротко они стрижены; казалось – вот-вот их обнимет ветер; казалось – вот-вот он передаст внешний огонь волос прямо вовнутрь (то есть – сердцу); казалось – вот-вот сердце сделает шаг и выйдет из плена ребер; но – куда?