Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 21)

Следует признать, что таким он и остался – когда Лилит «свела его на нет»; такая воля в жизни стала частью души (этаким чудищем Франкенштейна) того поэта на мосту; такова реальность: души – не приходят ниоткуда и не исчезают в никуда, у всего есть своя персонификация.

Ибо всё (наше бессмертие) – здесь и сейчас: в каждую нашу секунду возможно пережить (и переумереть) множество своих и чужих вариантов бытия.

Итак – таким был поэт на мосту (тело, в котором все соберутся). Итак – таким был Цыбин: убивал во благо и ошибался в понимании этого блага. Потом убедился в бессмысленности блага и не-блага и сбежал в «ничто», стал «никем», потом убедился в бессмысленности не-бытия.

И вот он вернулся в Санкт-Ленинград, где навалилась на него мировая катастрофа: с ним произошло чудо иного рождения, нежели рождаются в люди!

Он стал частью соборной души (хотя – всё ещё бесконечно далекой от соборности России) и перестал быть маленьким богом.

Помните: съешьте и станете как боги? – так искушали тех, кто мог бы переступать богами, как переступают ногами, и никогда не прийти туда, где мы с вами живы доселе и где – вместо нас с вами – нашу жизнь за нас выбирает тело: Своими животными «хотело», «сме’ло», «велел’о»…

И вот именно таким «чудовищем Франкештейна» Цыбин (Пентавер, поэт на мосту – переставлять можно как угодно) стал в тот самый миг, когда рыжебородый ударил Илью в живот и выбил из живота (из этих низких – погрязших в познании – и наибольнее вероятных жизней и смертей) его Первородство.

Вот каким Цыбин был на мосту (ежели смотреть уже со стороны Цыбина, уже ставшего для себя – Цыбиным будущим); а каким он стал для нас, нам возможно посмотреть на него из настоящего.

Из «моего» настоящего. Я не хочу быть с ним в «его» будущем. Да и мы все – здесь, а не (в будущем) с ним.

Так откуда он словно бы возвращается?

Как и всё убийцы по уму, он мог лишь убежать от убийств: сойти с ума в долину, где растёт Древо понятного (разумного) Смысла Жизни. И отведать плода его ветвей, протянутого женщиной, и стать как всё: перестать мудрствовать (что равно начать мудрствовать) о непостижимом.

А это и есть человеческое, по силам человеческим, будущее.

Отчего же он сейчас словно бы возвращается из своего будущего (к нам)? А он не смог быть там, без нас: ему нужны были зрители (и почитатели). Он не освободился от человеческого (слишком человеческого) вопроса: существует ли красота, если на неё некому смотреть?

Он не стал этим самым никто (за этим ему и пригодится Петавер).

Точно так, как он сбегал когда-то из города на неприметном электропоезде (рас-считывая на конечной станции пересесть на поезд другого маршрута), точно так он в город (два-считавая, три-считывая) и вернулся: переходя по расписаниям и воплощениям, будучи увлекаем тем или иным локомотивом.

Той или иной прижизненной (ибо безжизненных нет) реинкарнацией в том или ином вагоне.

Уезжал он с Московского вокзала и на Московский же вокзал и вернулся: отсюда и очевидная глупость его решения: перебраться со своим из-мысленным скальпелем непосредственно в сердце моей родины – как если бы он захотел социальной реализации, реализации видимой.

Доселе он осуществлялся не-видимо. Полагал он, что стал для этого в силе: обрел опыт бродяжничества (брожения души) по России.

И здесь-то он (сам того не ведая) пересекся с тысячелетней давности историей убийства живого бога.

– Но сокрушать, быть может, города Способна и любовь моя, хоть города не горы, - Пел крестоносец, забираясь в ноты, Где померещилась ему вода в его пустыне. Потом привиделось сошествие с ума, Как бы с горы… И он сошёл в долину! Была вокруг прекрасная сама Природа, для которой всё едино: Была внизу весна, и было дивно. Прекрасное вчера! Из всех отчизн Сберёг он эту! На глазах у всех Из чуда, именуемого жизнь На волю отпустил он божий смех: Смех над грехом-ха-ха, над святостью-ха-ха, Над вечною любовью-Боже-мой, кочан капустный. Лист за листом срывать пустые потроха, Чтоб стало пусто наконец! Но вот не стало пусто.

Когда-то поэт на мосту сверсифицировал сию – вышепроизнесённую – смертельно опасную (ибо непоправимо пошлую) позицию. Словно бы оправдал Цыбина, который – затем и взялся за скальпель, чтобы – лист за листом… Лист за листом… Листать (убивать) очередного живого бога.

Но! Для того, чтобы свою бес-смысленность (или – исчисленность) понять, ему (хотелось бы сказать: самому; но – увы, его принудили) пришлось человеческим божиком (листателем страниц) – быть перестать, став по образу и подобию – человеком лишь отчасти механическим (не особо живым, но уже и не мёртвым ничто).

Как? А поместив свою «волю к жизни» к сути «поэта на мосту» и добавив к их симбиозу – нечто от Первочеловека.

Итак – нечто произошло с ним (с ними); но – для того ему (им) сейчас пришлось вспомнить своё (их) последнее убийство по уму (согласитесь – не всё же ему убивать пошлого поэта-альфонса Крякишева).

Мастерская художника – первого ли, второго ли, или третьего-четвертого-пятого уже по счёту, не всё ли равно?) тоже располагалась на втором этаже, а на первом была грязь, прорвавшаяся из подвала.

Удивительны такие совпадения? Повторю ещё раз (или – я этого ещё не говорил?): когда я перестаю молиться, совпадения прекращаются.

И не важно, что мастерская того художника – тоже(!) располагалась в полуподвале (как обиталище Емпитафия); и не важно – что год от рождества Христова был ни в коем случае не 2015-й, а скорей всего лет на десять раньше этого помянутого года (или даже поболее, нежели десять).

Внешность реальности (тоже) – совершила видимый кульбит: (на сей раз) имя художника, конечно же, уже было не поэт Емпитафий Крякишев; но – так же и не фараон Рамзес III, да и женат он был (если и был) не на царице Тейе, и сына его звали (а был ли у него вообще сын – не знаю) никак не Пентавер.

Всё равно в Москву из Санкт-Ленинграда предстоит отправляться Пентаверу (совместно с частью души псевдо-Адама и энергией ци Цыбина).

Имело ли это значение теперь?

Нет. Но! Значимо (было) – место, где собирались произойти события, уже начатые мной быть описываемы: убийство очередного художника (нано-бога палитры или даже местного фараона нищей богемы) серийным душегубом Цыбиным.

Значимо (было) – планируемое им (а сейчас – он, воспоминая, опять его «планировал») душегубство; произойти оно должно было иметь место на улице Казанской, совершенно неподалёку от Храма, во дворе жилого дома.

Имело значение – что мастерская художника (подлежащего закланию) располагалась почти что в полуподвале. Что спустившись сначала по лесенке (как и в «Атлантиду») на несколько ступеней, посетитель оказывался перед железной (хотя с атлантидовой ни в какое сравнение не идущей) дверью.

Что за которой дверью располагалась сразу же за порогом обширная (совмещенная с прихожей) кухня; что перед лицом сразу же оказывалась лестница, влекущая сначала к туалету с умывальником (скрытым деревянною дверью), а потом непосредственно к мастерской, в коей «тот» художник (или тот «Рамзес III») и проживал-творил свои полотна.

«III» – не следует ли из цифры, что Рамзес тоже (не единожды и не дважды, а многожды перерождаясь) проживал свои прижизненные перерождения? Имевшие воплощение в описанных чуть выше версификациях видимой реальности.

У меня нет ответа на этот вопрос (я не Рамзес); но – продолжим: мастерская была большой, имела три окна, практически (благодаря подвальности всего помещения) расположенных едва-едва на уровне земли или чуть выше его, и была бы загромождена полотнами, когда бы они не были сейчас собраны вместе и составлены в угол.

В отличие от «Атлантиды» никаких зеркал на стенах здесь не было. Когда Цыбин (напоминаю, было это «словно бы» годы назад – так что это был другой Цыбин) спустился со двора (а подвальная мастерская, напоминаю, располагалась во дворе) к железной двери, он ведать не ведал, что для убийства живого бога потребна сильная магия.

Но! Ведь и для того, чтобы серийный убийца Спиныч вернулся в свой знакомый до слез город целым и невредимым (ис-целенным, собравшим свои прижизненные реинкарнации в кулак) тоже потребовалось некое стороннее вмешательство: одна из внешних величин, что именуется судьбой.

Итак – перерождение Цыбина (сделавшее возможным очистить его ци).

Оставим в стороне все эти глупые убийства. И оставим себе магию этих убийств – тогда, быть может, поймём перерождение Цыбина.

Итак – убийца Цыбин толкнул дверь в мастерскую, и она оказалась не заперта. На первом этаже подвала (напомню: пол представлял из себя засохшие потоки грязи, прорвавшиеся откуда-то «ещё ниже»); со второго этажа доносились звуки богемного загула (художник был известный в городе алкоголик).

Убийца Цыбин посмотрел на грязь под ногами: от порога к лесенке на второй этаж подвала были положены две доски; но (на самом деле) – он ещё и ведать не ведал, что (и как) перенесёт его по-над грязевою бездной.

Он (ещё и ведать не ведал) – в своём будущем, вернувшись из бомжевания по России, вот-вот соберётся сбежать в Москву, чтобы (безнадёжно и во «благо») попробовать убивать там; но – сейчас он пробует убить здесь.

Весь этот обрывок («прошлого будущего» в «настоящем будущем») – (не) мною включен в «настоящее происходящее» лишь затем, что в нем помянуто слово «чело(век)»; ибо – речь об обликах века (скоморошьиъх масках коллективного бессознательного).