Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 15)
Внешностью эти аборигены были примечательны: на первый взгляд – словно бы точки из многоточия, самые обыкновенные (на первый взгляд), бандиты из бывших спортсменов. Могучие и почти титанически необоримые (и даже необозримые, но – не только от понаросшего на мышце’ жира).
Числом их оказывалось всё же трое – совсем-совсем простое число (казалось бы); но – всё было не совсем так просто (точнее – просто, но совсем не так).
Двое образцов «личного бытия» – с ничуть не изуродованной лбами харизмой, с беспощадно выдавленными на стриженых головах амбициями-амбициями-амбициями, оснований для коих не было бы вовсе, если бы основанием для любой (падшей) жизни не было простое:
А вот третий «почти что образ» был несколько и’наче ис-пытан жизнью и явно оказывался особенным, «генномодифицированным» образцом: был он зрелищно, на показ гармоничен – до пояса, но – его почти что аполлонический торс водружён был на короткие корявые ножки.
Что ничуть не мешало и не слишком бы ограничивало его перемещения: Ни здесь, ни по прочим пространствам и временам – будь он чуть более продвинут в Невидимом; что, впрочем, и не являлось его прямой обязанностью: перемещаться. Ибо – он являлся некоей функцией, средством коммуникации.
Впрочем, мы отвлеклись и забежали немного наперёд (функции, персонификации – это всё из понятий атомизации, стандартизации и даже обретения «бессмертия» простейших организмов – благодаря идеальной взаимозаменяемости); но – оставим дела бессмертных именно бессмертным, наш удел – это люди.
То есть – разночинцы, которым тоже надо доказывать свою первичность (после того, как они неправильно начали её осмысливать).
Вернёмся к ним; ибо – как раз сей-час параноика Цыбина вопросили из-за «его» двери в его «Атлантиду»:
– Кто? – вопрос был краток. Голос был хрипл и тонок (как у евнуха).
Оба они (персонифицированные голос и вопрос – и некоторые тонкости их восприятия) принадлежали санкт-ленинградскому поэту Емпитафию Крякишеву, личности примечательной; но – в этом городе (месте и времени его) примечательно всё.
Кто-то мудрый сказал: «если я перестаю молиться, совпадения прекращаются.» Что есть жизнь, как не молитва о совпадении (Адама с Лилит, разночинца Пентаверна с целостным именем и так далее).
Ведь скажите на милость, каким образом псевдо-Адам (Илья-пророк), пребывая в поисках своей половинки – находит банальных бандитов (пока что метафизическую подоплёку из разнообразного бытия мы игнорируем), а «альтер-эго» Ильи – параноидальный вивисектор Цыбин (убийца художников и артистов), оказывается перед дверью поэта (то есть – ныне персонажа социально незначительного)?
А вот каким образом: Цыбин застал славного Емпитафия в момент любовного свидания; то есть – лютая смерть пришла к поэту (точнее – за поэтом: а что там, за тобой?) именно в момент его личного экстаза (но – не просто телесного совокупления, а экзи’станса его личной сути).
То есть – в миг, за тобой приходит конкретная смерть, и сразу же становятся значимы внешние различия между (видимым и настоящим); рас(два-три: глаза протри)смотрим их (эти различия).
Итак – «Атлантида»: вспомним, что «там и тогда – в прошлом повествовании» будет дальше. Там (одеты были бандиты «Атлантиды») – соответственно месту. Везде – дорогие спортивные костюмы, на ногах роскошные кроссовки.
Здесь (на улице Казанской) – совершенно очевидно (не было нужды проникать взглядом за дверь), что и поэт Емпитафий Крякишев (тоже в своём роде «атлант») – оказался одет соответственно «своему» месту.
Ибо (оказывался) – поэт Емпитафий сейчас попросту наг. И не было в этом ничего удивительного: поэт только-только воспарил от ложа страстей (гордыни, корысти и похоти) – где пребывал сегодняшней своею подругой; мы пока что не будем вдаваться в детали; но – сразу же бросается в глаза ещё одна (не совсем одушевлённая) вещь.
Если (в прошлом повествовании) «прошлому» Илье-пророку бандиты являются указующим перстом в сторону «его» Лилит; то (спрашивается) – какой же это пророк, если ему требуются земные указки (и нет «небесных»)?
А такой, каким оказался и спаситель моего народа Иосиф Сталин: другого пророка (и другого спасителя) у меня для вас нет.
Напомню – как раз «сейчас» тишина в «Атлантиде» (нарушаемая лишь сердцебиением Ильи) кончилась; что произоёдёт там, нам уже известно; но – напомню (так же) – тишина перестала быть и на улице Казанской.
– Кто там? – повторил хриплый и тонкий (повторю – как у евнуха) голос.
– Это я, – сказал Цыбин.
– Кто это «я»?
Вопрос был (почти что) глобален. Редко кто понимает такой вопрос (что есть и другие «я»); но – впорос прозвучал, и ничего с этой глобальность
Или – воля к власти поэта оказывалась менее сильной, нежели воля к власти серийного убийцы; очевидно: либо поэт – не совсем поэт (а так и есть – всяк поэт лишь подмастерье у Перволюдей,
Так и есть – если оставить тонкости (заметкою ad marginem); разве что – здесь следует раз-веять криминальную видимость происходящего.
Цыбин «маскировался» под серийного убийцу. Зверски потрошил большим кухонным ножом художников в их мастерских. Отчасти – похоже на египетских мумификаторов: вскрывал желудки, отрезал гениталии, извлекал сердца (маскировался старательно, без брезгливости – и всё равно рассудком подвинулся; как в такой инфернальности без сумасшествия?).
Пока что – «спасало» Цыбина вот что: никто не мог предположить такую метафизику его изуверств. Кроме того – была у правоохранителей и другая версия: в Санкт-Ленинграде тогда же происходил передел жилищной собственности – и «органы» искали интересантов всех этих дел.
Кстати (мы как-то забыли об описании) – внешностью убийца Цыбин обладал антиподной внешности псевдо-Илии (или – Ильи-пророка): был он среднего роста и несколько коренаст, лицом обладал округлым (губы толстоваты, нос курносый, глаза просто синие); но – подвижность черт роднила его с псевдо-Адамом.
То есть – в памяти встречных людей (буде они оставались живы) Цыбин редко задерживался. Поэтому – его икали усердно и (пока что) безуспешно: никто и подумать не мог об «убийце по уму», о «право имеющем» творце реальностей, революционере сущностей, версификаторе «нашего» коллективного бессознательного.
Который – формально (кроме изменения формы бытия своих жертв) никак не был «привязан» к жертвам (разве что – теперь: кармической цепью прикован); но – именно сейчас убийца мог сделать ошибку: поэта Емпитафия Крякишева он знал лично (и многие об этом было осведомлены).
Будучи человеком «тонко» организованным, Цыбин предвидел, что посредством перебора вариантов «органы» на него всё же выйдут; но – суть не вы этом: главное – не содрогнулось мироздания от запредельно болезненного удаления из его рыхлого тела нервных окончаний (то есть– людей искусства).
Поэтому – из дела предстояло «выйти».
Разве что – и «выход» из дела (как души из тела) должен был быть осмыслен: задумал Цыбин отправиться бомжевать по России.
С другой стороны – он представлял ничтожность бытия бомжа (даже – метафизического бомжа пространств и времён); поэтому – ему требовалась причина уйти из своего нынешнего благополучия в такую «пустоту»: убивая близкого знакомого, он создавал для себя опасность – от которой волей-неволей пришлось бы сбежать.
Фактически – ожидая у двери Крякишева, Цыбин совершал эрзац продуманного суицида. Допускал «спасение» своего тела (которому требовался стимул для бегства от расплаты за совершённое) и лишался своего «дела» (фактически – лишался эрзаца души); но – не будем углубляться в тонкости переживаний серийного убийцы (нам бы с собой разобраться).
– Это я, – повторил Цыбин. – Открывай. Это я.
– Кто «я»? «Я» бывают разные (цитата из мультфильма). Ты пустое «я», или ты я полное? – вопросил поэт (за дверью).
– Я с собой принёс – (опять цитатой) ответил ему убийца (перед дверью)
Каждый говорил «о своём»; но – они друг друга (почти) поняли. Что-то в голове поэта замкнуло, породив некую искру. Замок заскрежетал, дверь стала отворяться. Цыбин чуть подался назад (не то чтобы готовясь к чему-либо, просто – слушал себя, готов был ко всему); наконец – дверь открылась.
То, что открылось, казалось невозможным в самом сердце «культурной столицы». Перед убийцей предстал абсолютно голый и мертвецки пьяный человек. Голова его была лысой, небольшой и круглой, пах был тоже выбрит, глаза на лице казались бессмысленными, из уголка толстых губ тянулась мутная капель слюны.
Цокольная квартира (которую занимал помянутый Емпитафий) была двухэтажной. И как раз в этот миг (открывания двери) – когда убийца уставился на голого версификатора, стало ясно: перед серийным (почти что кармическим) убийцей и маньяком Цыбиным оказался некто куда более опасный (перед которым бандитствующие мистики-населянты «Атлантиды» – не более чем одурманенные иллюзиями подростки).
Да-да, именно пьяного Емпитафия я и имею в виду. Когда он отворил дверь перед Цыбиным – он отворил лишь нижний (общедоступный) предел преисподней; на втором этаже – располагалась совсем другая иллюзия смыслов: там, где Емпитафий оставил женщину.