Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 62)

Её жизнь продолжалась – здесь: Этот мир ей достался – весь. И понять её очень несложно: Нестерпимо ей именно то, что вполне безнадёжно.

– Хороший текст, – сказал бы я (из своего будущего), если мог бы хоть что-то им сказать.

После чего обязательно бы добавил:

– Пожилой текст, потасканный, с ороговевшими подошвами души’.

Если бы я мог им это сказать, то и геологиня мне бы ответила:

– Такой же, как и моё лицо. С ороговевшими подошвами души’.

Но этого, разумеется, не произошло. Дело было вполне безнадёжно.

– И куда мы идём? – повторно спросил он, упирая именно на «куда».

Она не ответила. И без того было холодно. В преисподней, которая словно бы вовсе и не была преисподней. Просто было в ней отсутствие смысла, и всё. Впрочем, геологиня об этом ведала: нет в этом мире ничего, кроме достоинства и чести.

Даже жизни – словно бы нет: есть лишь отдельные телодвижения. Они шли. Их ноги утопали в снегах. Идти им было некуда, но – они обязательно шли.

Ходил ли ты, читатель, в зимнем нехоженом лесу?

Если ходил, тебе нечего объяснять. Если не ходил, тебе бесполезно объяснять. Это как с жизнью:

Ночь долго длилась в ожидании совы, Но первый зрячий объявил всем утро: – Вы спали? Что ж проснулись вы, Когда другие сон изображают мудро? И пустота цветёт на сотни лет окрест, И выходили в пустоту нагие… Не жили? – отвечаю. – Что ж рождались вы?

Она этого текста не знала и знать не могла: он ещё не был извлечён из тёплого облака ноосферы, дабы прозвучать на холодном просторе густого заиндевелого леса. Она не могла предположить, что эти буквицы будут сложены именно так и именно им, её никчёмным любовником.

Более того, я не знаю, хорош этот текст или плох. Я знаю лишь, что он правдив – просто потому, что правдив! И услышанный нами отрывок – его завершение, а не его начало; так почему его звучание – имеет такое значение? А потому: они шли и шли – их обувь и заледенела, и (так обычно бывает) промокла.

Им (помимо самого пути) нужна ещё мотивация… Наконец, по достижении какой-то (лишь ей ведомой) кондиции геологиня остановилась и сказала:

– Погоди.

Она достала из рюкзака (о котором я первоначально не стал упоминать, дабы не усугублять внешней сума-сбродности действа) помятую аллюминиевую фляжку (явно заслужившую – в отличии от него – право быть здесь) и спросила:

– Ты выпьешь со мной – за тех, кто в поле? Выпить следует равно в… – она назвала какую-то цифру, соотнеся разницу во времени часов: становилась ясно её скрупулёзность; он растерянно ответил:

– Я не пью, ты знаешь.

«В каждой трагедии есть две части: завязка и развязка; первая обыкновенно обнимает события, находящиеся вне (драмы), и некоторые из тех, которые лежат в ней самой, а вторая – остальное. Я называю завязкой ту часть, которая постигается от начала до момента, являющегося пределом, с которого наступает переход к счастью (от несчастья или от счастья к несчастью), а развязкой ту, которая продолжается от начала этого перехода до конца…» (Аристотель); перелом в сегодняшней истории наступил с предложения выпить, а развязки не будет никогда, даже через тридцать лет.

Ведь даже через тридцать лет я об этой развязке – ничего (почти) не ведаю.

– Это чистый спит, – сказала она. – Его можно и нужно пить. Если ты мужчина.

Он (к стыду своему признаюсь) в те годы не ещё читал Мастера (такое тогда часто оказывалось: книгу было не достать) и никогда (тогда) не понял бы, что Маргарита выступила в роли Бегемота.

Впрочем, желая стать его наставником и (одновременно) сближаясь с ним посредством плотских утех (так сказать, но – ничего утешительного в них он для себя не нашёл), она неизбежно сыграла роль мелкого демона-искусителя.

Его счастье: он не понял, что его искушают, и что он искусился.

Её счастье: она не поняла, что сотворила чёртову мерзость.

Ведь могло оказаться и так, что в этом мире наказуема невинность, а невежество – хранимо судьбой; впрочем, это об одиночестве, а пока я признаюсь: текст, что о цветущей пустоте – окончание, вот его начало:

Ненавидят и любят, но ради себя. На роду не написано быть мне любимым Бескорыстной любовью или быть бесконечно гонимым Скакунов поголовьем по степному простору травы… А потом с поколением ранним и очень ранимым У костров на глотки поделить родники человечьей молвы.

– Значит, не будешь, – сказала она.

– Не буду, – сказал он.

Это они (само собой) – о «выпить». Ненавидят и любят, но ради себя. Но (ради себя) – ничего не будет. Потому вообще – ничего не будет. Это и есть ад. Даже в Царстве Божьем нет других преисподних.

Она выпила из фляжки. Совсем не чуть-чуть. Поперхнулась. Он смотрел. Это очень напоминало их вчерашнюю плотскую любовь.

– Мы обычно ещё костры разводим, – сказала она. – Но сегодня не стоит.

– Правильно, – подумал он.

Она почти услышала. Стало ещё холодней. И это было правильно. Окруживший их заиндевелый ад исполнял роль хора в трагедии. Ведь и хор является частью целого. Целым же для моих героев является не только их взаимное (весьма нелепое, хотя для них – в целом – игравшее в постановке роль положительную) невежество, но и скорая кончина их мира.

Хотя (для них) – тогдашний крах Царства Божьего СССР ещё немыслим.

Впрочем, я скажу ересь: оно (Царство Божье СССР) всё ещё незыблемо и для меня, то есть – и через тридцать лет.

«Итак, о всём прочем уже сказано; остаётся сказать о словесном выражении и области мыслей. Относящееся до последней должно заключаться в риторике, так как более относится к этой области знания. К области мысли относится всё то, что должно быть достигнуто словом. Сюда относятся: доказательство, опровержение, возбуждение душевных движений, например сострадания, страха, гнева и тому подобных, и сверх того возвеличение или умаление.» (Аристотель)

Ну вот, мы и подобрались к главному в любой преисподней: возвеличению. Даже и ничтожного атома: покуда человек есть мелкий атом – почти что адом будут друг для друга; и в чём тогда спасение – только через Воскресение Среды; но – какое Воскресение в аду? Для начала надо из ада (распада Царства Божьего СССР) – выйти…

Он смотрел в (свою) стужу. Она смотрела в стужу (свою же); что видела геологиня – не знаю, а вот мог ли он увидеть в этой преисподней мою Марию На-Заре? И кто она есть, ипостасью кого может она оказаться?

Она появляется в рассказе Анахорет (части этой истории). Так же она присутствует в романе Среда Воскресения. Везде она – то оказывается едина (во плоти и в сущности) с какой-то юной и прекрасной особой, то предъявляет себя как некую антитезу Великой Блуднице, то едва ли не возвышающейся до облика Царицы Небесной…

Потому: забудем о мастере (он ещё не мастер) и геологине Маргарите. Подумаем о том, как нам с вами из преисподней выбраться…

Нам («фомам неверующим») – которым нужно нечто ощутительное…

Нам («фомам неверущим») – почти что фантомами ставшим для настоящей реальности: Царства Божьего СССР…

Замечу: как раз сейчас (в их «сейчас») – Царство Божье СССР существует! Маргарите и ангелу надо всего лишь вернуться в Ленинград! Который (ещё) – совсем не Санкт-Ленинград всей этой правдивой истории.

Так вот зачем мне Маия На-Заре. Которая выходила из пены морей на берегу Русского мира (ad marginem нынешнего бытия великой и одинокой России); там были лето и Лета – здесь лес и стужа неверия.

Так вот зачем она была мне не-обходима: чтобы вывести тогдашнего (меня) – из преисподней зимнего леса. Чтобы вывести (нас всех) – из надуманной преисподней распада Царства Божьего СССР…

Согласитесь: под покровом Богородицы находится моя Россия, весь мой Русский мир… И всё же: что такое – «вывести из ада»?

Вот что доступно человеческому толкованию.