Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 60)

По силам ли им такое зрелище? Посмотрим.

Видел ли ты, читатель, декабрьский лес под Санкт-Ленинградом? Причём – не нынешний, окружённый иллюзиями глобального потепления, а тогдашний (то есть раньший) – из настоящего (ещё не преданного) СССэРа?

Скорей всего, нет, зачем тебе? Мало кто по доброй воле отправляется в нижние миры Розы Мира (собирать свои ипостаси)

Да и мои герои – не собирались. Однако – собрались.

Они запрыгнули в один (внешне – совершенно случайно им поданный и двери свои перед ними гальванически распахнувший) вагон: всё же ещё раз спрошу себя: дай Бог памяти, какой это был год?

Пожалуй, предательская реформация Царства Божьего СССР уже началась, но – ещё не развернула себя в полной своей ясности… Скорей всего, год был 87-ой, а вагон был от электропоезда – самый что ни на есть первый.

Действительно: зачем остальные тянуть? Нам сейчас интересны мы.

Потому (когда они вошли) – вагон оказался пуст. Да и отапливался он скверно: время было (даже с учётом опоздания «юного» любовника «пожилой» геологини) раннее и предпраздничное; однако же мироздание (для ещё большей наглядности) – могло бы предложить им одного-двух попутчиков.

Мироздание не сподобилось.

На окнах вагонов (ни зги, сплошной иней) и на пассажирских сиденьях – ни зги, сплошной иней (воображаемый: даже внутри своего тела – холодно).

Они сели. Сиденья (повторю) – троны ледяного царства: она была Маргарита, он – грядущий царь иудейский, которого – распни его! Распни! Причём – проделай это вполне по Аристотелю: в ритме, слове, гармонии…

«По порядку, вслед за только что сказанным, нам следовало бы говорить о том, к чему должно стремиться и чего остерегаться, составляя фабулы, и как будет исполнена задача трагедии.

Так как лучшая трагедия по своему составу должна быть не простой, а запутанной и воспроизводящей страшные и вызывающие сострадания события, – ведь это отличительная черта произведений такого вида, – то прежде всего ясно, что не следует изображать на сцене переход от счастья к несчастью людей хороших, так как это не страшно и не жалко, а возмутительно. И не следует изображать переход от несчастья к счастью дурных людей, так как это совершенно нетрагично: тут нет ничего необходимого, ни вызывающего чувство общечеловеческого участия, ни сострадания, ни страха. Не следует изображать и переход от счастья к несчастью совершенных негодяев. Такой состав событий, пожалуй, вызвал бы чувство общечеловеческого участия, но не сострадание и не страх. Ведь сострадание возникает при виде того, кто страдает невинно, а страх из-за того, кто находится в одинаковом с нами положении [сострадание из-за невинного, а страх из-за находящегося в одинаковом положении]. Поэтому такой случай не вызовет ни сострадания, ни страха. Итак, остается тот, кто стоит между ними. А таков тот, кто, не отличаясь ни доблестью, ни справедливостью, подвергается несчастью не вследствие своей порочности и низости, а вследствие какой-нибудь ошибки, между тем как раньше он пользовался большой славой и счастьем, как, например, Эдип, Фиест и знаменитые люди из подобных родов. Поэтому требуется, чтобы хорошая фабула была скорее простой, а не «двойной», как некоторые говорят, и представляла переход не от несчастья к счастью, а наоборот, от счастья к несчастью, – переход не вследствие преступности, а вследствие большой ошибки или такого человека, как мы сказали, или скорее лучшего, чем худшего.» (Аристотель, Поэтика)

Следует признать, я нашёл фабулу: намекнул, что ангела ждет участь царя; зря я это сделал. Не следует умножать количества (сущности) возможных «будущих», ведь даже я рассказываю эту историю – из одного из них: из того настоящего будущего, что представляется почти единственным и непоправимым… Зря я это сделал.

Тем более, что сделать я ничего не мог.

– Долго ехать? – спросил ангел.

– Минут сорок, – ответила геологиня.

Земной (простите – зимний) кармический (простите – непреклонный, хотя и составной: из одного – нашего – вагона) электропоезд уже набрал более чем приличную скорость; впрочем, всё ещё мимо проносились дома и прочие производственные постройки… Долго ехать? Минут сорок.

А сколько сносок способна в себя поместить (по силам ей в себя принять) любая минута, кто знает? Только я.

Ведь это моя минута.

Впрочем, срок можно сократить: это как с человеческой жизнью; коли очень не терпится посетить ледяные миры, расходуй ресурсы теплого тела (в котором холод – кажущийся), они – не безграничны и быстро иссякнут.

Оттого (по официальной, весьма пошлой и неверной трактовке) старость так похотлива к молодой плоти.

Если бы так просто, не было бы этой истории.

Мой ангел был (мог бы стать – в будущем) «восприимчив, как душевно, так и накожно, это его главная и несомненная сущность. От озноба и до восторга – один шаг. Его легко бросает в озноб. Другого такого собеседника и партнёра на свете нет. Он знает то, чего Вы не сказали и может быть и не сказали бы… если бы он уже не знал! Чтущий только собственную лень, он не желая заставляет Вас быть таким, каким ему удобно («Угодно» здесь неуместно, – ему ничего не угодно.)

Добр? Нет. Ласков? Да.

Ибо доброта – чувство первичное, а он живёт исключительно вторичным, отражённым. Так, вместо доброты – ласковость, любви – расположение, ненависти – уклонение, восторга – любование, участия – сочувствие. Взамен присутствия страсти – отсутствие бесстрастия (пристрастие предчувствия – бесстрастие отсутствия).

Но во всём вторичном он очень силён: перл, первый смычок.

А в любви?» (Цветаева)

– А ведь в любви оба они, ангел и геологиня, лгали – потому, что не могли не лгать и не знали правды: какова она, настоящая любовь, не придуманная (как, кстати, не знаю её и я), – сказал я (из своего будущего).

Мне было можно говорить из будущего. Я (себе) – разрешил «отнимать аромат истины у живого цветка» (перефраз А. А. Блока)

А так же я (себе) – разрешал ускорять и ускорять кармический поезд (из одного вагона), принуждая его превышать допустимые безопасные скорости: чего бояться? У Бога мёртвых нет, но все живы… Но(!) – есть одно особенное «но» в историях с кармическими поездами.

Ежели поезд кармический, следует помнить, что карма – вовсе не душа (с её бессмертием), а исполнение должного (того, что совершится в любом случае, с тобой или без тебя, ибо мироздание ждёт этого совершения).

– Долго ехать, – повторил ангел.

Он сказал правду. Правда, сказанная ангелом, изменила виртуальный мир, и они сразу (без перестука колёс и перехода из одной прижизненной реаинкарнации – то есть из вагона в вагон – в другую приехали в ледяную преисподнюю питерского предновогоднего леса. Точнее, на какой-то в нём полустанок.

– Всего сорок минут ехали, не хнычь, – неприязненно сказала геологиня.

Они вышли из вагона. Она бодрилась. Слабости она не терпела. Пробовала не терпеть. Но, будучи женщиной одинокой и бездетной, и социально не успешной (разве что не только декларируя, но и по убеждению этому перечившей), она бывала слаба и смешна; и нечего было возразить на эту слабость и нелепость.

Разве что: кто без нелепости, пусть первый бросит свой камень

– Если бы ты пришёл вовремя, мы бы уже возвращались.

Он не сказал, что холода от этого меньше не стало бы. Просто холод – начался бы раньше, а вот закончился ли – раньше, да и закончился бы вообще – вопрос. Ибо о происшедшем меж них (или – с ними) сексе они не говорили, хотя не думать о нём не могли. И это оказывалось несколько (не)смешным.

Будучи насмешкою над всем человеческим родом.

«Комедия, как мы уже сказали, есть воспроизведение худших людей, однако не в смысле полной порочности, но поскольку смешное есть часть безобразного: смешное – это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное; так, чтобы не далеко ходить за примером, комическая маска есть нечто безобразное и искажённое, но без (выражения) страдания.» (опять Аристотель); так в чём же комедийность ситуации?

А в самой её безнадежности – хоть как-то быть разрешённой: не спросит дозволения, а прийти к приемлемому результату. Хватало, впрочем, и того злого факта (из-реки по имени факт: вот я и называл героиню геологиней Маргаритой, а ангела – просто безымянным падшим, ведь стыдно мне лишь за него), что оба моих героя разрешили себе ту глупость, которую они совершили.

«Комическая маска есть нечто безобразное и искажённое, но без (выражения) страдания.» (опять Аристотель) И всё это было бы классикой несомненности, ежели бы исподним комического не оказалась космическая преисподняя, в кою они (мои глупые недолюбовники) сейчас и направлялись.

Зачем им было (так) направляться? Надев комические маски нелепых любовников. В любом случае, такое их взаимное любование (масками друг друга) – ничего не решало. В свой личный ад они вступили даже не вчера, а задолго до своего формального рождения.

Она сказала ему:

– «Люби меня, как тебе угодно, но проявляй это так, как угодно мне. А мне удобно, чтобы я ничего не знал», – то ли уже сказала ему она, то ли (ещё только) – могла бы сказать вослед Цветаевой (мне кажется, или моя геологиня это уже говорила – тоже вослед? Не важно); будем считать, сказала!

Он согласно кивнул.

Он не понимал: она возражает своей личной Смерти (из предыдущих частей мы узнали: Смерть весьма персонифицирована); но (несмотря на персонификацию) – Смерть не есть зло или добро… Она видела: её новоявленный любовник аморфен как облачко; была ли в нём «воля в зле» (или добре)? Никакой!