Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 48)
Но «никак» – не пояснил, почему он назвал Париж – Парижем, а не (предположим) его древнеримским именованием, Лютецией; более того, он вообще не пояснил, откуда ему известно о Charlie (скорей всего, таких Hebdo в «его» Афинах со скалы сбрасывали ещё до рождения).
Извините, что намеренно перемешал обычаи древнегреческих Афин и Спарты (и древнеиудейских – Иисуса тоже порывались сбрасывать) городов. Тем более, что помянутая смесь ничего не проясняет, как справление нужды на ходу может привести к свидомитству даже в Санкт-Ленинграде.
Вообще, Эзоп не занимался толкованием своих басен.
Вообще он ничего не пояснил, но – помочиться всё ещё собирался.
И кто здесь осуждает политику порнографов из журнала Charlie Hebdo? Это как осуждать собственный (состоящий на службе у «моего» модерна) постмодерн: все эти так называемые демон-страции (изгибы континуума):
Кто будет этим осуждением заниматься?
Только не я. Мне всё равно. Я просто не хочу о них сейчас (и всегда навсегда) знать.
Но пора бы Эзопу перестать собираться и рассказать-таки свою басню. Перед входом в арт-клуб самое этому место:
Краб выполз из моря и кормился на берегу. А голодная лисица его увидела, и так как ей есть было нечего, то подбежала она и схватила его. И, видя, что сейчас она его съест, молвил краб: «Что ж, поделом мне: я житель моря, а захотел жить на суше».
Так и у людей – те, кто бросает свои дела и берется за чужие и несвойственные, поделом попадают в беду.
– Ты хочешь сказать, что мне там не место? – спросил Перельман Эзопа.
Он имел в виду арт-клуб.
– Сам знаешь, – ответил Эзоп.
И вот здесь наконец-то выяснилось, зачем нам с Перельманом и Эзопом понадобился какой-то артклуб:
– Но там сегодня презентуют сборник статей Виктора Топорова. Того самого, уже для живых – мёртвого, а для нас с тобой (когда-то, уже не сейчас) – едва не ставшего абсолютом, константой.
– Ты говоришь совсем как Ксанф, хотя и Ксанф для тебя виртуален (несмотря на то, что ксанфов вокруг – как блох у собаки), – ответил Эзоп. – Именно так твои версификации мира (соьбачьи хвосты с блохами) – вертят тобой, как хотят. Ты хотел опереться о Топорова, счесть его точкой опоры; то есть – захотел прекратить переворачивать свои плоские миры.
Он помолчал, потом подытожил своё (и Перельмана) бессмертие:
– Ты пробуешь уверовать в персону. Степень же твоего «уверования» зависит от того, насколько персона умеет формулировать Слово. Насколько произнесение этого Слова персоной приближено к тому языку, для которого любой алфавит просто-напросто тесен.
Эзоп сказал то, что Перельман и сам знал. Но надо было договаривать (хотя какие здесь могут быть договорённости):
– Вот и не вышло у тебя. Найти в персоне Топорова (одну-единственную) точку опоры. Ты (вынужденно) пишешь Великую Книгу по имени Многоточие.
– Отчего же? – зная ответ, всё же спросил Перельман, на что его саркастичный оппонент немедленно ответил цитатой (уже вполне обыденно переиначивающей миры и всячески изгибающей пространства):
– Молчи. Ты, вижу, молоденек,
Но не тебе меня судить.
Ведь мы играем не из денег,
А только б вечность проводить.
Процитировал Эзоп Александра Сергеевича, имея в виду: каково это – быть нервами всего, что тебя окружает? Каково это: считать точкой опоры – саму изменчивость? Именно изменчивостью – отказываясь от бессмертия… А ведь и это – вполне возможно.
Если, конечно, бессмертие есть константа.
– Так мы и идём на эту тризну – бес-смысленно: какие тут могут быть мысли? Только бесы (наши бес-смысленности) – и могут, – сказал бы ему я.
– Ксанф тогда и сам не знал, что купил себе не раба, а хозяина, – ответил бы на это Эзоп. – Так и рабы сейчас – будут «хозяевати» над твоим мертвым Топоровым. Так и получаются у свидомитов их фарисейство.
–
Мне ли не знать о своём рабстве: о зависимости от работы. Потому я продолжил.
Они (только мои герои Перельман и Эзоп, без меня – я давно уже там находился) спустились в «Борей». Прошли (то ли видимые публике, то ли невидимые – я ещё не решил) мимо и дальше (будет ли с нас довольно? Нет, мы пойдём мимо и дальше) в небольшой зал, предваряющий ещё более небольшой ресторан…
Громкое слово: ресторан, надо признать; так ведь и весь так постмодерновый арт-клуб «Борей» – претензия; в зале и собиралась именно публика, человек с полсотни…
Эзоп (имея в виду себя и Перельмана) принялся цитировать из Петрония:
– Между тем явились и фокусники: какой-то нелепейший болван поставил на себя лестницу и велел мальчику лезть по ступеням на самый верх и танцевать: потом заставил его прыгать через огненные круги и держать зубами урну.
Перельман заметил:
– В этой свое-временной цитате, разумеется, нет никаких аллюзий с уровнями постижения или дантовыми кругами.
– Разумеется, – сказал Эзоп.
Публика слов этих не слышала. Она, впрочем, делилась на гостей первой и второй свежести. Выступал какой-то «один из» – (должно быть) нынешний главный редактор (занявший место Виктора Топорова в местном издательстве), который вёл свою речь о своей работе и о роли в ней незабвенного В. Л. Топоровым…
Совершенно параллельно и совершенно для окружающих неслышимо – коварный Эзоп слова его подвергал петрониевской метаморфозе: вел свою речь – о своей работе:
«– Я как-то труппу комедиантов купил, заставил их разыгрывать мне ателланы и приказал начальнику хора петь по латыни.»
Перельману – происходящее нравилось.
Перельман – кивнул в бороду (я не говорил, что у Перельмана неухоженная борода? Это ведь всем известно). Перельман тоже (пока что) – пребывал невидимым окружающим его людям.
Эзоп, меж тем (находясь между самых разнообразных тем), продолжал цитировать Сатирикон:
«– При этих словах мальчишка-фокусник свалился с лестницы прямо на Трималхиона. Поднялся громкий вопль: орали и вся челядь, и гости. Не потому чтобы обеспокоились участью этого паршивого человека. Каждый из нас был бы очень рад, если бы он сломал себе шею, но все перепугались – не закончилось бы наше веселье несчастьем, и не пришлось бы нам оплакивать чужого мертвеца…»
Перельман повторил:
– В этой свое-временной цитате, разумеется, нет никаких аллюзий с уровнями постижения или дантовыми кругами.
– Разумеется, – сказал Эзоп.
Он. Раб философа Ксанфа. Он (опять) – сказал своё «разумеется». Ибо под-разумевалось, что в «Борее» собрались чествовать мертвеца – «своего», отделяя его от мертвецов всех прочих: и живых, и по настоящему мертвых душой.
«– Посмотри на них, – сказал Эзоп. – Один человек влюбился в собственную дочь; и до того довела его страсть, что он отослал свою жену в деревню, а дочь схватил и овладел ею насильно. Сказала дочь: «Нечестивое твоё дело, отец: лучше бы я ста мужчинам досталась, чем одному тебе.»
Перельман напомнил:
– Ты уже говорил: лучше бы тебе скитаться по Сирии, Финикии, Иудее, чем негаданно и нежданно погибнуть здесь от ваших рук.
Эзоп заметил:
– Беда не в том, что человек смертен, а в том, что внезапно смертен. Когда уходит личность, остаются мелкие и живучие.
Перельман заметил:
– Они не согласятся с таким определением себя.
– Ну и что? – отвечает Эзоп. – Ведь это мы определяем: мы их видим. Сумели бы они увидеть нас – тогда могли бы попытаться: попытка не пытка, правда, товарищ Берия?
Раб философа Ксанфа цитировал бородатый анекдот. Никто ещё так кратко не определял бесчеловечность мироформирования.
Люди, которые собрались почтить память Виктора Топорова, были хорошие и достойные люди. Успешные и не успешные, праведные, грешные и даже (быть может) совестливые. Разные.
Но они все хорошо к себе относились. Мужчины и женщины. Красивые и некрасивые, старые и молодые. Как здорово, что все они здесь сегодня собрались.
Вот только смысла у собрания не было.