Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 45)

– И в этом ты виноват, – сказала Роксолана. Ты смел лишь оттого, что не-касаем. Оттого, что убить тебя нельзя. Именно ты виноват, что всё не так.

– Да, – просто согласился Перельман.

Женщина его вино-ватила (хотя он и так был колорад и ватник). Мужчина всегда вино-ват(ник). Мало или много любит, мало или много работает, мало или много заботится. Всё это не имеет значения для её женского «я так хочу быть»: это инструмент власти (то есть принуждения), которого не изменить.

Ну так и не стоит менять.

– Ты не попробуешь оправдаться? – спросила Роксолана.

– Мне всё равно, – ответил Перельман.

Всё это самолюбование женщины – не имело к нему отношения. Его занимал вопрос: зачем человеку женщина? Понятно, что Великая Жена – необходима; но – в каждой своей ипостаси – предаёт (быть может, в этом и смысл) на преодоления себя (часто ведущие к погибели); каждому даётся по силе его.

Но это – с женщиной. А докучливыми хероями Украины сейчас было занято слово «равно» – персонифицированное пространство Слова. Негаданно для хероев оказавшееся гораздо менее бесплотным, нежели они привыкли.

Дальнейшее выглядело не менее саркастично, нежели выяснение отношений (почти что семейственных) женщины с фактически убиваемым ею мужчиной.

От смешного до великого не было даже шага.

От смешного до великого пролегала отвага: «Эзоп, уже готовый броситься с обрыва, сказал хероям своей Украины:

– Уговаривал я вас на все лады, и все понапрасну, потому расскажу вам басню: Один крестьянин прожил всю жизнь в деревне и ни разу не был в городе. Вот он и попросил детей отпустить его посмотреть город, покуда жив. Запрягли ему домашние в телегу ослов и сказали: Ты их только погоняй, а уж они тебя сами довезут до города. Но по дороге застигла его ночь, ослы заблудились и завезли его на самый край какого-то обрыва. Увидел он, в какую беду попал, и воскликнул: Владыка Зевс, и за что мне такая погибель? Добро бы ещё от лошадей, а то ведь от каких-то ослов! Вот и мне обидно, что я погибаю не от достойных людей, а от рабского отродья.»

И подумал тогда Перельман (которого только отвага отделяла от обступивших его «афи’нян»), подумал и сразу разрешил себе эту простую мысль: что, если нет ничего, кроме классических образцов?

И тотчас решил проверить несомненную правоту этой мысли. Для чего отправил Эзопа в Санкт-Ленинград.

И хорошо, что не на берег острова Кипр, на который во-вот должна была ступить Афродита (Мария Назаре из рассказа Анахорет); и хорошо, что не на ту балтийскую пустошь, что была там во времена Эзопа, но – прямиком в «моё» время: дабы я (если захочу) мог бы с Эзопом побеседовать и согласиться с ним, что времена Луция Аннея Сенеки и Петрония Арбитра никогда не заканчиваются.

Более того, даже и преобладают в нынешнем реально-виртуальном со-бытии. Эта мысль была не менее правильной, оттого требовала не менее тщательной проверки.

Более того, эта мысль потребовала, чтобы Перельман – перестал распыляться.

Он (еврей и гений) – перестал растекаться мыслью по «древу»: до него (наконец-то) добрались херои Украины; но (не смотря на это) – он опять и опять версифицировал реальность.

Он вспомнил (а вспомнив, повторил) слова некоего трубадура Вальтера фон дер Фогельвейда (при этом ощутительно менялись не только языки, но и сами шрифты и их оттиски на листах):

Мне говорили, что я хороша, Но я бы хотела еще и другого: Быть женщиной в лучшем значенье слова. При красоте важна и душа». «Я вам открою, что делать должны вы, Чем, как женщина, славиться впредь: Вы должны быть с достойным учтивы, Ни на кого свысока не смотреть. И, одного безраздельно любя, Принадлежа одному всецело, Взять в обмен его душу и тело, Я вам дарю их, – дарю вам себя». «Если не всех я встречала приветом, Если была неучтива, горда, Я бы охотно исправилась в этом. Вы-то со мною любезны всегда. Да, вы мой рыцарь, и вот ваша роль: Я бы вас другом видеть хотела. А отнимать у кого-нибудь тело Я не хочу – это страшная боль». «О госпожа, я готов попытаться, Мне приходилось терпеть и не то. Ну, а чего же вам-то бояться? Если умру, то счастливым зато». «Пусть умереть вам охота приспела, Значит, и мне – на смертное ложе? Я не хочу умирать, так чего же С вами меняться на душу и тело?»

– Вот видите, – сказала Роксолана (которая всё слышала, ибо – не отставала). – Я беру вашу душу и ваше тело, я при-даю (то есть – обещаю при-дать и пре-даю) смысл вашему бессмысленному пребыванию в жизни, и в вашем противостоянии смерти тоже появится смысл (то есть я, как имитация смысла).

Она стала говорить ему «вы»! Начинались изви-вы со-знания: тотчас – стали потребны иные шрифты, и я сразу скажу (и пусть это будет пропечатано в какой-нибудь – пусть и звучит название анекдотом – «Украинской Правде»), что Роксолана (муза хероев «своей» Украины) получила желаемое: «того» Перельмана – стёрли с листа земли…

Херои его взяли и начали убивать…

И продолжили убивать…

И продолжали убивать – довольно долго, но – всё это было уже не важно (как и то – убили или же нет).

Поскольку Николай Перельман (здесь я ещё раз напоминаю его победительное имя,) взял с собой в Санкт-Ленинград Эзопа и перенес его сразу же в лето прошлого года.

Природа Санкт-Ленинграда предстала перед древнегреческим рабом весьма прохладной, надо признать. Выглядела эта природа так: они вдвоем (ну не мог его Перельман бросить сразу в круговерть – давал себя как точку опоры) пред-стояли перед прошлым августом или июлем (причём – признаюсь, не случайно всплывали древнеримские имена) на самом впадении Литейного проспекта в проспект Невский.

Николай Перельман (выглядевший вполне невредимым, словно и не побывал в руках хероев Украины) стоял перед Эзопом (выглядевшим как пойманный на воровстве и приговоренный к казни освобождённый раб), и находились они всё ещё на Невском проспекте.

На Литейный они не ступили. Хотя и должны были. Они собирались (а Перельман был уже полностью собран) идти в арт-галерею Борей, расположенную неподалеку, стоило им лишь пройти по Литейному… Стоило бы это им – немногого: всего лишь какого-никакого осознания, что они одновременны.

А пока Эзоп озирался.

А пока Перельман и Эзоп, позабыв все невзгоды, тщательно (почти тщетно, ибо мысленно) оделись в то же, во что были одеты летние санкт-ленинградцы (согласитесь, ни в коем случае нельзя быть в прекрасном городе на Неве облаченным во что-то древнегреческое или во что-то застеночное украинское)…

А пока Эзоп озирался, не отвлекаясь на мишуру, и не видел никаких нововведений двадцать первого века от рождества Христова, но – про-видел другое:

«лысого старика, игравшего в мяч с кудрявыми мальчиками. Нас привлекли к этому зрелищу не столько мальчики, – хотя и у них было на что посмотреть, – сколько сам почтенный муж, игравший в сандалиях зелеными мячами: мяч, коснувшийся земли, в игре более не употреблялся, а свой запас игроки пополняли из корзины, которую держал раб. Мы приметили одно нововведение. По обе стороны круга стояли два евнуха: один из них держал серебряный горшок, другой считал мячи, но не те, которыми во время игры перебрасывались из рук в руки, а те, что падали наземь.»

– Так вот куда делся пресловутый Малец из начала начал этой истории: распался на ипостаси и пошёл прислуживать развратному (и для нас – давно уже мёртвому) старику: славная пародия на «свободу от» – понимание миром постмодерна самого чуда веры: осуществления ожидаемого и уверенности в невидимом… Надеюсь, твои ипостаси не есть ипостаси Мальца?

– Ты прав, бывший раб, к роли Мальца мы ещё обратимся, – сказал Николай Перельман, – Хотя эта сцена взята нами из Петрония, но вполне сходна с твоими баснями: души, на землю павшие, больше в игре не используются.

Пока Эзоп собирался ответить, к ним подбежал еще один Перельман (отставший – тот, что прежде был у монитора) и в свой черед принялся озирать Эзопа.

Я не скажу, что в слове «озирать» (кроме самого Слова) – заключены Осирис и Анубис: бог смерти и воскресения и бог смерти и похорон (есть версия, что это единственный оставшийся на земле египетский бог): вот так мы и «озираем» – убивая мгновение, преображаем его воскресением (делая мгновением вечности) либо навсегда хороним.

И ведь было на что посмотреть-озарить: освобождённый раб, облекшись в джинсы и футболку (джинсы американские, а футболка из Парижа), оставался вполне бос и не собирался понимать, почему эта босоногость – не совсем правильно в современном нам Санкт-Ленинграде.