Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 24)

Более того – именно тот(!) «идущий по Крещатику Перельман» именно что(!) – полагал себя гражданином великого СССР (тогда как в двадцать первом веке такой страны уже не было).

Впрочем, ошибался не только «тот» Перельман! Ещё и «другой» Перельман (уже в Санкт-Ленинграде) – позволил себе некую «заблудившуюся» между эпох ностальгию.

«Другого» Перельмана (перед монитором) – можно понять. Да и заблуждался он – не вполне, а (всего лишь) – не предполагал материализовать «такую» плоть бытия: заигравшись в компьютерные версификации реальности, он и не заметил, что его будущее «я» собирается его (здешнего) вразумлять вполне материально, именно на Украине и именно руками украинских нацистов.

Но(!) – не ошибаясь, заблуждался и я. Поместив Перельмана в советский Киев, я не предполагал, сколь быстро из тамошних советских людей выглянут нынешние политические Украинцы; так же – помещая его в Киев, я забыл о пластилиновости пространства: настоящее действо продолжится никак не в «матери» городов Русских.

Действо (персонифицируясь) – побрезговало провинциальным постмодерном нацистского Киева: теперь всё приключится на Юго-Востоке бывшей Украинской ССР – там слова русского языка не разойдутся с делами: политических Украинцев станут там бить.

Бить нацистов – доброе Слово и Дело. Но (поначалу) – оно не слишком заладится, что скажется и на участи моего героя: виртуально набросившись на него ещё в советском Киеве, именно на Юго-Востоке моего Николая Перельмана (Перельмана Победителя) реально схватят: его не могут не схватить.

Его (еврея и гения) – обязательно надо схватить! Разве что – материя времени сыграет свою роль: схватят его не в Киеве семидесятых (согласитесь, тогда это было немыслимо), а в так называемом ОРДЛО две тысячи четырнадцатого или две тысячи пятнадцатого года.

Сам процесс захвата и перемещения, и временного сдвига – описывать не буду: он сродни движению курсора на мониторе; итак!

Его схватили. Технология (т. е. – телодвижения) – не существенна. И вот теперь – в скромном подвале (известно, бывают подвалы роскошные) провинции Украина (точнее, где-то на её мятежном Юго-Востоке, сейчас оккупированно-«освобожденном» украинской армией и прочими вольными формированиями национал-садистов) боевик-следователь Правого Сектора (или один из хероев украинской Национальной Гвардии, это всё равно) скользящим шагом подлетел к пойманному патрулём Николаю Перельману и сразу (очевидно, для начала беседы) с размаху (то есть – начало действия оказалось протяжным, а время – продолженным) ударил его прямо в ухо.

При этом – у Перельмана лопнула барабанная перепонка.

При этом – сам он «потерял» со-знание.

А при том, что со-знание его было – то ли множественным в едином теле, то ли – единым во многих телах (для краткости буду звать их ипостасями), получилась удивительная вещь: именно о потерю одного из своих со-знаний он мог бы «опереться» – принять её за точку отсчета в своём нынешнем пребывании.

После чего – мог бы детально происходящее рассмотреть на мониторе в Санкт-Ленинграде во время Русской весны года 2014-го.

Согласитесь, любым персонификациям личного бес-смертия: всем этим обретшим само-сознание «продолженным временам», всем этим «неопределённо-укоренённым про-странствам» (т. е. аутентичным про-странникам языка, которому любой алфавит просто-напросто тесен) – дабы оные могли находить себя во временах и местах – необходима про-стая система координат.

Находить? Себя? Про-стоя система координат? Так и хочется повторить за английским классиком: пусть Маугли бегает в стае! Ведь казалось бы (совершенно о совершённом) – незачем.

Ведь все эти «маугли» – и так вещь в себе.

И лишь потом начинаешь понимать «себя»: а чтобы детально (буквально и построчно) – описать обстановку вокруг «этого себя». Дабы другие его «я» – склонились над обстоятельствами этого «я»: для чего (в данной точке персонификации) – его потерявшее сознание тело свалилось с табурета, на котором сидело.

После чего – слово и дело допроса были прерваны, и рьяный патриот своей Украины, выбив сознание из предполагаемого лазутчика сепаратистов, лихо (на каблучках армейских ботиночек) развернулся к столу, за которым восседал ещё один патриот своей Украины.

Который, углядев результат, не менее лихо выругался вполне по великоросски, то есть не витиеватым, а самым что ни на есть обыкновенным матом.

До этого (то есть до падения своего тела) душа Перельмана сказала самим себе – «другим» Перельманам (во многих телах единым):

– Скучно жить на белом свете, господа! Ведь и Гоголя здесь читают в переводе; но (всё равно) – используют внутренние словари: даже в со-знании переводя обратно, на русский.

Душа понимала: проще надо быть! Это ведь проще простого для аутентиста: из-начально давать имена временам и вещам – на языке, которому любой алфавит просто-напросто тесен (термин взять у Роберта Хайнлайна, роман Дорога Доблести).

Ибо в нынешней дискретности слишком легко ей (душе) – порассыпаться на составляющие ипостаси: тогда – в каждой сюжетной линии происходящего (в каждом отдельном пространстве и времени) будет главенствовать своё небольшое со-бытие.

Но самого большого бытия – не будет. Так что меж лёгкостью и простотой Перельману предстояла Дорога Доблести: он должен выбрать свой путь из украинского подвала.

Иначе (просто-напросто) – смысл потеряется в смыслах.

Иначе (просто-напросто) – мысль потеряется в мыслях. Тогда ещё проще (ему, Перельману) – самому положить себя на ближайшем погосте.

Но пока что Перельман (именно здесь и сейчас, по имени – Николай-победитель) – собрался из застенка сбежать. Ведь для этого всего-навсего не следовало украинский застенок отождествлять с собственными под-или-над со-знаниями (или со-узнаваниями, со-здаваниями себя, но – это всё равно).

Итак, сейчас он (с пробитою барабанною перепонкой) лежит на полу якобы без со-знания.

Ударивший его следователь Правого Сектора (или Национальной гваридии, это всё равно) подходит к столу и что-то говорит своему камраду (в со-знании Перельмана возникают «три товарища и чахоточная девушка, которой предстоит умереть».

Камрад пожимает плечами: истина их не интересует, они живут в мире калейдоскопого постмодерна (всевозможности, лишённой святости), в котором обыкновенную чайную чашку можно назвать чаяниями и даже псевдо-причаститься из неё.

Кстати, на столе перед вторым допросантом стояла именно чайная чашка.

Кстати (Перельман откуда-то всё это знал), чая в ней не было, но – заварочный пакетик (как и перельманова барабанная перепонка) оказался надорван, и в остывшем напитке оставались спитые чаинки… Оставались людские чаяния.

А после того, как чай выпили, остались отчаяния.

Перельман (который ещё без сознания) – решает согласиться со спитыми чаяниями политических Украинцев и открывает глаза.

Ведь всё, что происходит с ним – и внутривенно, и кармически вселенно (не только от слова «вселить»); тотчас реальность перекидывается в ирреальность: он становится более чем реален, а для его палачей происходящее оказывается виртуальным.

Схваченный (Перельман) – не был для них человеком, а теперь они могли вылепить из пленника что угодно (так им должно показаться).

Потому он (Перельман) – решает сразу для всех (ему здешнему – можно: он без сознания) осуществить в реале чаяния политических Украинцев!

Теперь их мироздание будет определяться линиями силы, параллелями и меридианами плоского птолемеевского глобуса, ибо: они допросились.

Всё будет, как и должно, Даже если всё будет иначе!

Теперь в этом мире (в котором Перельман – без сознания своего нынешнего «я») происхождения бытия будет следовать за собственной сутью, в этом мира начинает осуществляться правда, а не тщетные хотения каждого отдельного человечка.

Вы скажете, это фашизм?

Быть может, вы и правы; но – вы и не правы (ровно настолько, насколько не левы), если закон над законом (пренебрежение хотениями) – не есть беззаконие; это чувство Бога и страх Божий (страх потерять это чувство).

Если этот закон беззакония – следование за прозрением.

И звезда упадёт в вино. И злые по добрым заплачут.

Согласен? Конечно же, нет! Поскольку у этих прекрасных строк есть беспощадное продолжение:

Не особо живые вещи Нам сопутствуют всюду, и всё же не будь Слишком праведным и слишком вещим, Слишком знающим собственный путь. Там где ветер пронзительно свищет, И вода сквозь пробитое днище, И сердца словно чайки парят… Обречённых и гордых не ищут: Они сами придут и сгорят.

Как это «сгорят» соотносится с тем, что мой Перельман – победитель; а вот как: смертью смерть поправ!

Он открыл глаза. Видеть было больно. Слышать было больно.

Жить было безразлично.

В этом, состоящем из бессмысленной боли, отгороженном от подвала украинского подсознания теле. Настоящий Перельман-ленинградец был здесь невозможен, со своим легендарным отказом от премиального миллиона и доказанной «недоказуемой» теоремой.

Поэтому – здесь был другой Перельман, версифицирующий миры.

Его слово становилось делом. А в его деле не было никакого смысла для жизни. Кроме простого: я «хочу», чтобы я был жив.

– В расход? – спросил один Украинец другого.

Перельман не стал разбирать: спрашивал ударивший или спрашивал сидевший за столом. Гораздо важнее, что видеть и слышать этих спрашивающих и не спрашивающих было больно, и это была жизнь.