Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 21)
Вот (к примеру) – сцена у пристани в яхтклубе. Там нет слов, да они и не нужны. Прозвучала и состоялась как сама возможность какого-либо произнесения, так и всевозможности проистекавших из такой (плотской) веробализации решений о своих прошлом, настоящем и будущем.
Согласитесь, как мне (поэту, прозаику и метафизику) было не влюбиться и не поверить такому человеку? Слово «любовь» (в данном контексте) – именно что полное и безоговорочное до-верие.
Здесь важны именование и вербализация: до-верие – ещё до веры. Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. (Павел). До-верие – это не чувство Бога, а всего лишь нетерпение сердца.
Согласитесь, хорошо что на вечере сейчас именно Николай Перельман. С ним (естественным образом) – происходило ред-осуществление: он понимал о непонимании, знал о незнании, верил в неверии.
Он (если так можно выразиться) – профессионал в несказанном: не даром, а Даром он избежал ловушки на пристани; никакой дилетант этого не избег бы; а меж тем – мы почти все таковы:
«Дилетанты, сделав все, что в их силах, обычно говорят себе в-оправдание, что работа еще не закончена. Разумеется! Она никогда и не может быть закончена, ибо неправильно начата. (Иоганн Вольфганг Гёте)
Перельман Победитель – пребывает в будущем; всё (будущее) – поверяется уже совершённым (настоящим): это и есть профессионализм.
Сколько бы я не совершал несовершенства, сколько бы не грешил и не каялся, я всего лишь дилетант. Мне предстояло ещё раз это усвоить.
После вечера Николай Перельман подошёл к окружённой почитателями Ев-гении. Дождался возможности дать знать о себе.
– Добрый вечер.
– Здравствуйте.
– Я Николай Бизин, – представился он моим именем; я (в отличие от Перельмана) – как-никак со-участвовую в социуме.
Она (показалось) – обрадовалась:
– Вы тот, что удивительно точно комментируете мои посты, – она имела в виду сеть В контакте.
Я (пребывая на месте Перельмана) – сделал то, что мой Николай Перельман никогда бы не сделал (там, на пристани): подумал цитатой! «Тятя! Тятя! Наши сети притянули мертвеца.»
– Я очень вам благодарен, что вы меня пригласили.
Она не удивилась. Очевидно, рассылка приглашений осуществлялась массово. «Учитель! Мы всю ночь трудились и ничего не поймали. Но по твоему Слову заброшу сеть» (по памяти); какие ещё ассоциации могут прийти на ум?
– Что толку от обычного ума? – мог бы сказать Перельман.
Вместо этого он произнёс:
– Я отвык от настоящих людей. Стало казаться, что их нет вовсе. Здесь я их увидел.
Далее (поднимая пласты) – уже я молча добавил:
– Сакт-ленинградские литераторы (в своём коллективном бессознательном) – такое дерьмо. Напоминают сходку криминальных авторитетов, распределяющих не свои ресурсы. Их кормовая база очень узка, увы. И так называемую культуру отмены внутренне им неугодных они придумали задолго до того, как в европах попробовали отменить Русский мир.
Она словно бы услышала и воскликнула:
– Да! Да!
Или она подтверждала чуть ранее произнесённый Перельманом тезис о настоящих людях? Не всё ли равно. «Мы заблуждаемся, когда полагаем, что со-общаемся через слова» (кто-то из Святых Отцов, тоже по памяти).
Мир звенел. Время уплотнилось. Важным оказывалось личное взаимопонимание. И в этом звоне я вдруг уловил неполноту. Евгения (в отличие от поэтов Малороссии, с которыми я тоже заговаривал) не открывалась полностью.
Возник диссонанс, который я старательно не заметил. Но (с другой стороны) – это нормально: не доверять первому встречному.
Обменялись её парой фраз (вслух). Потом я произнес (вслух):
– Мы с вам обязательно спишемся.
– Да!
Хочу отметить, что разговор я (как и пару вышеприведённых цитат) я привожу по памяти. То есть память стала шевелением моих губ, смыслы слов стали моей плотью, а слова Святых Отцов или строки Евангелий обернулись целеполаганием.
Уходя, я обернулся.
Уходя, я ещё раз «влюбился». Впрочем, я всегда был влюблён в настоящее. Было ли это полной любовью? Скорей всего, нет. Повторю: Стефан Цвейг называл такую любовь нетерпением сердца.
Я уже указывал на отличие веры от доверия, здесь то же самое.
Я шёл к метро. Однако мой Николай Перельман напомню: (герой романа
У Николая Перельмана (весьма корыстного в своём бескорыстии) – возникал замысел совместного с ней текста (Перельман – чистый лист; текст – который она могла бы на него нанести). Поскольку в начале было Слово, то мир (падший) – это текст на тексте, нуждающийся в провиденциальной правке.
Так, во всяком случае, могли бы выглядеть замыслы Перельмана (если бы они были мыслями).
Это было очевидно: у Евгении (кроме её запредельности) – был тот опыт, которого у моего героя не было. Он же (помимо своей запредельности) – мог начинать верно: отсюда проистекали победы.
Я (в это самое время) – шёл к метро. Я помнил Экклессиаста или Проповедника: «Слова мудрых – как иглы и как вбитые гвозди, и составители их – от единого пастыря.
А что сверх всего этого, сын мой, того берегись: составлять много книг – конца не будет, и много читать – утомительно для тела.
Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом всё для человека;
ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно, или худо.» (Синоидальный перевод)
Я был в полном восторге от происшедшего со мной. Я захотел со-мыслия, я ощутил его возможность. Я не был глуп, я был слишком человек: человеческое, слишком человеческое (Ницше).
«Возникновение этой книги относится к неделям первых байроских фестшпилей (фестивальный театр, построенный под руководством самого Вагнера); глубокая отчуждённость от всего, что меня там окружало, есть одно из условий её возникновения… В Клингенбрунне, глубоко затерянном в лесах Богемии, носил я в себе, как болезнь, свою меланхолию и презрение к немцам и вписывал время от времени в свою записную книжку под общим названием «Сонник» тезисы, сплошные жёсткие psychologica.»
Книга явилась переломной в философии Ницше: его взгляды покинули почву метафизики и идеализма и устремились к позитивистски окрашенному реализму. Объяснение кроется в том, что Вагнер стал всё чаще в своих операх обращаться к христианским мотивам (а христианство, как известно, Ницше презирал), кроме того, признание публики для музыканта стало важнее самого искусства – философ же бежал от всякой толпы и высмеивал честолюбивых людей.
Лучше бы я был глуп! «Быть глупым по природе не составляет вины, а сделаться глупым, имея разум, неизвинительно и влечет за собою большое наказание. Таковы те, которые но причине своей мудрости много о себе думают и впадают в крайнее высокомерие. Ничто ведь так не делает глупым, как кичливость.» (Свт. Иоанн Златоуст)
В отличие от Ницше я был христианином (православным), но не презирал ницшеанцев. Поскольку (скорее всего) – и сам был кичлив. Мой герой Николай Перельман избег гордыни и кичливости тем, что стал настолько изначален, насколько даже невозможно: прикоснулся к тому звучанию, что было до ноты до.
Трудно? «Трудное – это то, что может быть сделано немедленно; невозможное – то, что потребует немного больше времени.» (Джордж Сантаяна)
Он это сделал.
Мне предстояло ещё более невозможное: пережить мою невозможность сделать что-то подобное (а потом всё-таки сделать это): это и называется горе от ума. В идеале это выглядело бы так: