Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 20)

Современные цивилизация и культура (вещи едва совместимые) тасуются именно из таких за-ранее заготовленных пазлов.

Сейчас я расскажу, откуда (из какого ада) и куда (к каким решениям) пришёл Перельман.

Видение (как оно видится): Перельман (после запоя) – возлежит на одре. Перельман (после запоя) – ощущает своё отдельное тело как некую неловкую оболочку. Оболочка эта (после запоя) – нечиста и влажна, а влага (при всей своей нечистоте) – даже не замутнена: в ней (как в малахитовом жидком камне) переплетены отдельные течения минералов.

Казалось бы, ничего умозрительного: обычный человек Воды (ипостась Стихии). Оболочка (ему) – важна, но – не жизненно важна. Важно – быть живым душой; при чём здесь тело?

А при том! Мир ему. И такому ему. Но и «всему» ему. И внешнему, и внутреннему.

Он лежит и старается вспомнить полусон, в котором с ним произошло со-бытие’. Не событие, а совместное (с миром) осознание, насколько они без-различны друг с другом (а не друг другу). Вспомнить он так и не смог, поэтому стал измышлять.

Добавляя те пазлы, которые всё же (почти) – удержались-таки в его голове.

Не так ли и жизнь происходит: в измышлениях; вот что Перельман смог полуувидеть: местность напоминала яхтенный клуб где-то на Каменном острове. Перельман прошёл меж каких-то безымянных растений (меж тем деревья и кусты явно имели имена, но не собирались открываться).

Не важно, как он там оказался. Неважно, что он там искал. Перельман (напомню: человек Воды) вышел к какой-то протоке Невы.

Протока тоже казалась безымянной. Хорошо, что вся вода в Санкт-Ленинграде так или иначе принадлежит Неве. Но никакой заслуги у памяти «астрального» Перельмана, блуждающего в своих замусоренных ноосферах, в этом факте не было: очевидность, не более чем.

– На самом деле какое-то имя протока имела, – мог бы подумать Николай Перельман, если бы не измышлял сейчас о своём видении, а пребывал о нём полностью: согласитесь, все мы способны оперировать виденным, но (как минимум) – необходима отстранённость.

Отстранённость обязательно будет, но (как максимум) – уже в конструировании понятного образа преисподней.

Сейчас (в описании видения изнутри) – отстранённость излишня.

– Протока просто обязана как-то называться, – мог бы повторить своё (не-продуманную) мысль Николай Перельман.

– Обязательно! – ответил бы ему голос с небольшой речной яхты, пришвартованной к крошечному пирсу.

Голос как бы проглядывался сквозь зелёные ветви. Точно так же, лучи ясного дня. Но самого говорившего на палубе не было. Более того, яхта (как и пирс) – была крайне невелика: никого не было и внутри яхты, если этот кто-то не оказывался муравьём.

Или (если бы) – сам по себе с Перельманом заговорил один из пронзавших живую зелень лучей.

– Всё имеет своё имя, – продолжил голос. – Ваш визит сюда (заметьте) – тоже имеет свою цену.

Так имя и цена оказались голосом связаны.

Перельман заозирался. Он искал хозяина голоса. Кстати, так я его и буду первое (начальное) время называть: хозяин голоса; потом определения поменяются.

– Вот видите, – сказал хозяин голоса. – Вы и меня заключили в рамки. Достаточно широкие для этого мира; разве что – оставили за их пределами немоту.

Перельман-прозрение – хозяину голоса (не) ответил:

– И правильно сделал, – (не) сказать Перельман.

– Не знаю. У вас бытует уверенность, что против вашей воли вас никто не заключит в новое имя. Отсюда вы делаете вывод, что против вашей воли вас нельзя погубить.

Перельман (не) промолчал. (не)осознанно. Он ещё не осознал, что говорить не с кем. Что отвечать не следует.

Реакция его была на уровне свехинстинкта и превысила рассудочность.

Провокация, однако же, продолжилась:

– Вы не обратили внимания на слово «погубить». Оно имеет более чем широкий смысл. Губят не только душу (которая якобы безымянна), но и внешнюю её форму. Ту самую форму, которая и обладает, и является именем.

Голос имел в виду новомодную культуру отмены. Формы и внешности, истории и надежды, пола и любой другой идентичности: вообще чего угодно из того, что имеет место себя полагать какой-либо константой общности.

– Возможно и обратное: изменив имя – поменять форму, – мог бы пояснить голос

Речь шла об атомизации миропорядка, из которого можно версифицировать что-либо прикладное. Сама по себе версификация реальности – архиважное орудие жизни; но – полагать её целью смертельно.

Николай Перельман взглянул на крошечную пристань. На пришвартованную к ней маленькую речную (должно быть, учебная) яхту. На ветви деревьев, сквозь которые просачивались влажные лучи санкт-ленинградского солнышка.

Он подумал: лучи потому так и понимаются влажными и не-космическими, что они просачиваются совместно с плеском проточной воды о причал и о борта; он был человек Воды (наполнял собой форму) – и лишь потому промолчал там, где любой иной человек ввязался бы в самоубийственный дискурс.

Он ещё раз взглянул на окружающее: так выглядела преисподняя.

– Догадался! – сказал лучезарный голос (а вот это – более точное именование).

– Здесь ничего не может произойти без моего согласия, – мог бы подумать Перельман.

Если бы он (аутентист – изначальный) вообще умел думать; но – ему дано было иное: видеть начала и начинать правильно.

Если начало неверно, любые продолжения и выводы гибельны.

– Ну вот и поддался! – сказал лучезарный голос.

Это был ответ на одну из версификаций реальности. Ту, в которой Перельман определял происходящее с ним. Согласитесь: бытие невозможно без самоопределения, а любое определение имени оказывается во власти лукавого.

– Не согласен, – мог бы сказать Перельман.

– Вот и хорошо! – сказал бы на это Князь всего этого мира.

Другое дело, что Перельман не принадлежал этому миру.

– Перельман не принадлежит – это да, а вот его (Николая) победы – это очень даже моё, – возразил бы лучезарный голос.

Перельман не ответил. Даже ни о чём не подумал. Следовало немедленно покинуть это место.

Для этого требовалось совсем немногое: знать, как он сюда попал.

Волны протоки плескались. Зелень была изумрудна. Находясь сейчас в страшной сказке личной преисподней, Перельман мог бы вспомнить историю о волшебнике Изумрудного города. Но никаких зелёных очков на нём не было!

– А стоило бы, – сказал на это луч.

Перельман (принципиально) – не услышал. И (принципиально) – не последовал никаким принципам. Он всего лишь (находясь в начале всего) – не начинал ничего.

– Хорошо, – сказал на это голос. – Сейчас (в одном из своих будущих) – вы получите такой выбор, которого нельзя не сделать (но вы всё равно не сделаете), и вам будет стыдно, что не погибли сегодня.

Перельман мог бы подумать:

– Стало быть, здесь я победил, – но не подумал: никакого здесь не было.

А меж тем местность напоминала яхтенный клуб где-то на Каменном острове. Как он сюда попал? Если в личный ад, то и попадать некуда. Так что и ответа нет, хотя он вполне очевиден.

Итак, санкт-ленинградские литераторы на вечер фронтовой поэзии явиться не соизволили. Перельмана это не занимало: сам он пришёл – это главное. Он и так знал, что равных ему мало. И по провиденциальности, и по неизбежности его личной победы над личной смертью.

Он даже и не догадывался (зачем ему догадываться?) – в другой его ипостаси ему предстоит попытаться убить саму смерть. Разумеется даже разумом, ничего из попытки не выйдет: функция смерти очень важна для плоти.

Он не знал и этого: зачем Перельману знать реальность? Он сущ в ирреальном.

Само по себе это не было гордыней. Принятие ирреальности не есть достоинство или недостаток. Но вот проистекавшее отсюда лёгкое чувство неоспоримого превосходства (над любым извращением прозрения) не менее легко могло бы завести в ловушку, подобную ловушке пирса яхтклуба.

Другое дело, что при встрече с чем-либо настоящим чувство превосходства оборачивалось чувством родства.

На вечере Перельман увидел настоящих людей, людей Донецка и Луганска. Вела вечер журналистка, философ и профессор (Перельман так и не удосужился уточнить, какого учебного заведения) из Киева именем Евгения.

Хорошее имя. Е. в. гений. Евгеника. И много ещё чего.

Она произносила пламенные речи. Вела просветительскую работу. Собирала средства на помощь беженцам и на обмундирование ополченцам Донбасса. Всё это было очень правильно: рядом с несколько неискушёнными и даже простоватыми настоящими людьми она выглядела как их продолжение.

То, что она была из Киева, а не из «ОРДЛО», казалось более чем естественным: так называемый братский народ Украины должен был быть избавлен от искусившего их морока иудства и бесовства; это казалось здесь (именно в Санкт-Ленинграде) – более чем самоочевидным.

И совсем не возникал вопрос: как и почему смогли случится массовые бесовство и иудство в этом «братском» и в большинстве своём православном народе (если считать-таки украинцев народом); но – даже я (автор этой истории) ещё не осознавал, что и в назывании мне следовало быть сдержанным: кто я такой, чтобы отказываться от братства или принимать его?

Ни с упырём и Иудой, ни со святым праведником; кто я такой?

Егения была огненна. Евгения была демон-стративно талантлива. Была умна и образованна. Более того, даже мыслила метафизически. Только человек, мыслящий в невидимом («мудрствующий о непостижимом» Св. Праведный Иоанн Кронштадский), способен узнавать со-брата и со-сестру даже не по словам и делам, а по безмолвию.