Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 18)
Или мы позволим себе маленькое милосердие к решениям маленького человека? Но это все очевидно и неинтересно. Интересно другое: человеческие отношения, вечные темы.
Эти вечные темы и есть маленькая родина человека: человек живет, отвечая за то, что истинное «его», и не дело людей решать: что выше, истина или родина.
Какого ребенка спасать из пожара: своего или чужого.
Вынести из огня (предположим) Мону Лизу или описавшегося от страха младенца. Человек всегда выбирает не истину, а свою родину. Даже если он вынесет Мону Лизу и оставит младенца сгорать.
Разве что тогда он не человек.
И если уж эта самая виртуальная игра напоминает игры полов, то отчего бы не довести эти игры до экзистанса, до абсурда, тем самым доказав, что абсурд – наиболее жизнестоек, итак: Перельман вместе с мальчиком (вцепившемся в его руку) пошел себе от ресторана по Невскому в сторону Гостиного двора.
Идти было далеко, предстояло пересечь Литейный проспект, а потом и чижик-пыжик-Фонтанку. Поэтому весь Перельман был поглощён телодвижением: демон-стрировал свою привязанность к телу, чувствовал в ладони ладошку мальца и переступал ногами (как переступают богами), то есть являл собой маленького демиурга.
Это такое человеческое, слишком человеческое ощущение!
Отведайте и станете как боги.
Идти было далеко.
Он задумался о Хельге. Вернуть её было просто. Стоило только дать ей – «её» желанное. Стоило только позволить душе своей у монитора легко-мысленно двинуть стрелку курсора, и легкие мысли на полотне мироздания тотчас выпишут желаемое изображение: тебе даже покажется, что жизнь стала легкой.
– Сделано!
Ты хочешь, чтобы Хельга получила своё? Ну так (сам) – получи её всю! Нельзя получить, не отдав.
Перельман (с мальцом) – пошли мимо клодтовых коней на Аничковом мосту через Фонтанку, а на мониторе (вновь) – душа Перельмана узрела древние Афины (ну не нынешние же Киев-Луганск-или-Одессу ей сейчас лицезреть), и вот что она увидала:
«Однажды Эзоп-Перельман, оставшись один, задрал себе подол и взял в руку одну свою штуку (словно бы мышь, чтобы двигаться по монитору). Тут вдруг входит жена Ксанфа и спрашивает:
– Эзоп, что это у тебя?
– Дело делаю, – говорит Эзоп, – полезное для здоровья и для желудка.
А она увидела, какая у него эта штука здоровая да крепкая, и взыграла в ней кровь: даже про уродство его забыла думать.
– Слушай, Эзоп, – говорит, – сделай то, о чём я тебя попрошу, и увидишь, что будет тебе слаще, чем хозяину.
– Ты же знаешь, – отвечает Эзоп, – как проведает про то хозяин, достанется тогда мне, и поделом.
А она смеется и говорит:
– Удовольствуй меня десять раз – получишь плащ.
– Побожись, – требует Эзоп.
А она до того распалилась, что взяла и побожилась (да и как ей было не по-божиться, женщина – жизнь, то есть инструмент божественного), и Эзоп поверил, да и хотелось ему отомстить хозяину.
Вот удовольствовал он её девять раз и говорит:
– Хозяйка, больше не могу!
А она, испытав его силу:
– Десять раз, – говорит, – а не то ничего не получишь!
(вот так и ты, человече-Перельман, возжелав исполнений, сколь много и долго будешь перебирать эти бусины четок, что нанизаны на душу твою? А столь много и долго, насколько люблю или же не люблю!)
Поднатужился Эзоп в десятый раз и попал, да не туда. Но говорит:
– Давай плащ, а не то пожалуюсь хозяину!
А она ему:
– Я тебе позволила моё поле вспахать, а ты на межу заехал и на соседнее попал! Давай ещё раз и получай плащ!
Тут пришёл домой Ксанф, Эзоп ему и говорит:
– Рассуди меня, хозяин, с твоею хозяйкой!
– В чём дело? – спрашивает Ксанф.
– Слушай, хозяин, – говорит Эзоп. – пошли мы с твоей хозяйкой в сад, и увидела она яблоню, всю в яблоках. Посмотрела она на ветку, захотелось ей яблочка, и говорит она мне: «Коли запустишь камнем и стряхнёшь мне десять яблок, я тебе плащ подарю». Запустил я камнем и стряхнул ровно десять, да одно из них в навоз упало. А теперь она не хочет мне плащ давать. Хозяйка это слышит и говорит мужу:
– Конечно: я-то получила только девять, а то, которое в навозе, не в счёт. Пусть он ещё раз бросит камень и ещё одно мне стряхнёт, тогда дам ему плащ.
– Да яблочко-то ещё не вызрело, – отвечает Эзоп.
Ксанф выслушал обоих, приказал дать Эзопу плащ и говорит:
– Ступай, Эзоп, сейчас на рынок, а то мне невмоготу; потом стряхнёшь то яблоко и отдашь хозяйке.
– Непременно, муженёк, – говорит хозяйка, – только ты сам не тряси, пуская Эзоп стряхнёт, а я тогда и отдам ему плащ».
Так и живём.
Мудрец не станет нарушать общепринятых обычаев и привлекать внимание народа невиданным образом жизни. Поэтому мы мочимся на ходу, как Ксанф, и трактуем это всё, как Эзоп. Берём «это всё», как жена Ксанфа, и услаждаем жену Ксанфа, как всё тот же Эзоп. «Одни» ненавидят «других», а «другие» пользуются «одними».
Перельман (душа его) – сидит у монитора.
Перельман (душа его) – версифицирует мир; но (при этом) – ничего ровным счётом не происходит: люди обедают (просто обедаю) и разговаривают (просто разговаривают). Люди прогуливаются по Афинам или Крещатику (не говоря уже о Невском), а в это время решается судьба моей родины, и ничего поделать нельзя, ибо времена всегда одни.
Мы с моим Перельманом (и с Мальцом, вцепившимся в его руку) – добрались таки до Малой Садовой и с Невского на неё повернули и там присели рядышком на псевдомраморной скамеечке у настоящего фонтана.
Прекрасное было время (время всегда прекрасно): заканчивались белые ночи, воздух казался гладью монитора, так и хотелось сказать:
Но для Перельмана (с Мальцом) – сейчас был день. Душа Перельмана (у далёкого монитора) – двинула стрелку курсора и поменяла конфигурацию бесов, создающих изображение видимой нам реальности.
Малец тотчас прокомментировал изменение:
– Намного обогнав всех смертных, ты ненамного отстанешь от богов.
Говорить было не о чем. Всё давно сказано.
Можно было вернуть в происходящее амбициозную женщину Хельгу. Она наверняка придаст какой-никакой вектор событиям. Но смысла в этом никакого не было: отношения с женщиной имеют смысл, если есть любовь.
Если любви нет, сразу уходи.
Малец усмехнулся:
– Уйдя так, ты ненамного отстанешь от богов.
И это была правда.
Согрешил и покаялся, или страшная сказка со счастливым концом
Вторая часть романа: не об Украине, а об окраинах наших высот
Никто не может оправдываться тем, что будто бы хотел, но не мог, ибо бесспорно не мог потому, что хотел.
Негаданная новость: я всегда стараюсь себя оправдать. Сам удивляюсь, до чего (не)удачно это получается. Особенно (и если) – за чужой счёт. Впрочем, дело даже не в том, что прошлый «я», «я» настоящий и «я» будущий в конце-концов если и не договариваются друг с другом, то отвлекаются на следующий casus belli.
Целостный я остаётся (если остаётся) – при каждом своём «я»: казалось бы, в этом и беда, и выручка; но!
Леность души моей постоянно апеллирует к бродскости (не выходи из комнаты, не совершай ошибки). А ведь всяк человек не усидит на месте: сиди сиднем хоть вечность, но эпоха перемен обязательно подтечёт под «лежачий камень в твоей ладони» – каким-никаким интересным временем, в котором придётся-таки (вы)жить.
Но это всё слова. С делами обстоит хуже. Вот одно из них: в один прекрасный санкт-ленинградский день я был извещён великой и лукавой Сетью, что пора мне явить миру некую суть (проявить себя делом): мне прислали электронное приглашение в санкт-ленинградский Театр Буф на выступление донецких и луганских поэтов и писателей.