Николай Берг – Ночная смена. Лагерь живых (страница 3)

– Так вроде оно же наше?

– Ну, так оно же очень неоднородно. Вон бывший предсовбеза сидит в Лондоне и призывает устроить крестовый поход на недемократическую Россию. Или вон Илларионова уволили – а он сразу дернул в США и давай там, опять же, требовать санкций. А ведь не член собачий – советник Президента как-никак. Гостайны знает наверняка – а рванул в Штаты. Вот можете себе представить, что Кондолиза эта после отставки в Россию рванет и будет тут требовать, чтоб США наказали за ее отставку?

– Не, не получается.

– Вот видите. Потому как ее хозяева – в США. Ну, и у Илларионовых хозяева – тоже там. Или в Лондоне. Помните, как наших руководителей легко сажали: раз – и Адамов в тюрьме, раз – и Бородин… И ничего так…

– Мда… Ладно, я лучше песню спою. А то вы еще тут гадостей наговорите… Лучше слушайте:

Жил-был знаменитый писатель – Лев Николаич Толстой, Ни рыбы, ни мяса не кушал, Ходил по аллеям босой. Жена его Софья Толстая, Напротив, любила поесть. Она босиком не ходила, Спасая семейную честь. Из этого в ихнем семействе Был вечный и тяжкий разлад: Его упрекали в злодействе – Он не был ни в чем виноват. Имел он с правительством тренья И был он народу кумир За роман свой «Анна Каренна» И обратно «Войну да и мир». Как спомню его сочиненья, По коже дирает мороз, А роман его «Воскресенье» Читать невозможно без слез. В деревне той, Ясной Поляне, Ужасно любили гостей. К нему приезжали славяне И негры различных мастей. Однажды покойная мама К нему в сеновал забрела. Случилась ужасная драма, И мама меня родила. В деревне той, Ясной Поляне Теперь никого, ничего… Подайте ж, подайте, граждане, Я сын незаконный его.

– Ну как, понравилась песня? – горделиво спрашивает Семен Семеныч.

– Отлично! Просто замечательно. Только вот, наверное, надо было бы снять слева – там же Мясокомбинат и Институт Крылова были?

– Нечего там снимать – полностью демократизированы.

– Что, вот прямо полностью?

– Ага. На всем мясокомбинате работал, может, один цех – колбасу делали, а остальное – либо в забросе, либо в аренде. Дружок мой Валерка оттуда кондитерские изделия возил…

На Московский проспект соваться неохота – в районе Шушар немыслимая свалка машин, дороги не видно. Дальше подкатываем к ТЭЦ.

Мне приходится побегать, чтобы выбрать лучший ракурс для съемки: оказывается, тут, в Купчино, здоровенная овощебаза и куча всяких складов. Что интересно, живые здесь явно есть; мало того – вижу, как туда заворачивают несколько грузовиков. Да и дорога изрядно почищена – все брошенные машины стоят на обочинах. На ТЭЦ такой яркой жизни не видно, но Семен Семеныч говорит, что видел нормальных людей на территории… Ну да, тут же и вооруженная охрана была, и режимный объект опять же…

Но вот зомби я видел куда больше и куда чаще, чем живых…

Потом сплошной чередой – склады, терминалы, предприятия – и так до Невы. Красавец вантовый мост дает возможность сделать подробную панораму. А дальше опять те же гаражи. Предприятия и склады. Сроду бы не подумал, что их так много, а мы еще и половину дороги не проехали. Как-то не обращал раньше внимания, какой громадный город, в котором я прожил всю свою жизнь…

Ну, не всю жизнь еще… Надеюсь, еще поживу…

Кусок трассы, на котором нет ничего особенного, и можно перевести дух, откровенно радует. Зато очень скоро встаем на трассе, и долго снимаю комплекс магазинов – тут и ИКЕА, и МЕГА, и еще что-то. Прямо при нас от магазинов выруливают пять грузовиков и катят к нам. Я не заметил, откуда они взялись, но что на площадках магазинов машин немного, я и отсюда вижу. Стоячих зомби нет, зато с краю явно валяется пара десятков тел.

Грузовики выезжают на КАД и скоро останавливаются рядом с нами.

Оттуда вылезают мужики в камуфляже, но камуфляж разношерстный и по виду и по цвету. Двое так вообще в черном да еще и в касках. Настроены настороженно, но стрельбы не открывают, хотя все оборужны – вижу у них калаши со складными прикладами, ну да в кабине такие – в самый раз.

Снимаю, но по возможности незаметно, не из положенной позиции, а положив камеру на торпеду в кабине.

К подъехавшим подходят Николаич с Димой. Один из черных кивает и, по-моему, даже делает движение рукой к козырьку. Но удерживается. Не стал козырять.

Разговор идет совершенно спокойно, потом черный достает блокнотик и начинает что-то черкать, как усердный школьник на диктанте, а Николаич всей своей фигурой изображает смирение и терпение школьного учителя, в тысячный раз повторяющего свое исконное «Мама мыла папу рамой».

Стоящий за спиной черного долговязый парень в камуфляже, очень сильно напоминающем мне эсэсовский пятнистый времен войны, заглядывая через плечо пишущего черного, быстро перекатывает информацию к себе на какую-то бумажку.

– Ишь, двоечник – шепчет Саша, глядящий туда же.

При этом небрежно лежащий автомат Саши смотрит дулом как раз на группку встреченных.

Николаич подносит к голове коробочку «Длинного Уха». Зуммерит у нас в кабине.

Саша дисциплинированно откликается. Оказывается, мы можем выйти размять ноги. Про охранение – не забываем.

Вылезаем из кабины. Снимаю на камеру встречу, при этом заметивший мои действия второй черный тут же решительно двигается в мою сторону, громко и грозно вопрошая:

– Кто дал разрешение на съемку?

И решительно тянется рукой к видеокамере.

Семен Семеныч ловко втискивается между нами. Саша передвигается вбок, открывая для себя директрису стрельбы, но тут оторвавшийся от записей пишущий начальник поднимает башку в зеленом шлеме (именно шлеме, а не обычной армейской каске) морщится и громко останавливает напарника:

– Леша! Это не журналисты, а мы не на задании. Уймись.

Леша унимается. Похоже, что спонтанно при виде камеры сработали вколоченные рефлексы.

– Закурить не найдется, мужики? – дружелюбно спрашивает он.