Николай Бахрошин – За пять минут до (страница 26)
– А кто не любит? – ухмыльнулся Бабай.
– Вот… Ну опер мне долго рассказывал, как он проверял версии заказа, разборок по бизнесу, личной мести. Но сам, говорит, чувствовал – не то. Было там что-то неожиданное, не укладывающееся в привычные схемы, чего он никак уцепить не мог. И, говорит, словно осенило в один момент – сирота! Приемыш Закраевского, тихий и незаметный мальчик Север.
Да, мол, с первого взгляда вроде нет смысла. Сема, будь он жив, и учиться бы его отправил в столицу, и денег бы дал на собственный бизнес – зам-мэра тратиться не боялся, умел вкладываться. Но, рассудить иначе, при нем Север всегда оставался бы на вторых ролях, приемышем, обязанным всем папе Семе. А мальчик-то был не простой, с амбициями, если к нему присмотреться. Мент между делом поговорил о нем с детдомовскими, еще кое с кем и заметил – боялись мальчика Севера. Не только мальцы, самая шпана детдомовская. Не любили – ладно, бывает, но ведь боялись по-настоящему. И учителя тоже. С опаской о нем рассказывали, невольно приглушали голос, словно оглянешься, а он – за спиной.
Бабай, слушая, кивнул. Уж ему-то понятно.
– Вот… Взяв за версию Севера Закраевского, он сам почувствовал, что схема наконец складывается. Как подтверждение – кража велосипеда из детского лагеря, который потом нашли неподалеку от лагеря со сломанными спицами. Ну сломать спицы можно парой хороших ударов. Если хочется сделать вид, что велосипед украли местные хулиганы, покатались, сломали и бросили… Непонятно было, как быстро проехать через лес в темноте на велосипеде. И тут кто-то из детдомовских рассказал, что Север ночью ходил как днем. Вроде зрение у него такое необычное, в любой темноте видит. Уже не совпадение. Косвенная улика получается.
И подобных мелочей набиралось все больше и больше. Жуткая сила Севера, которую он предпочитал не афишировать, его непробиваемая бесчувственность, другие настораживающие особенности характера. Интересный мальчик, ох, какой интересный… Мальчик-одуванчик с одними пятерками… Словом, он понял: если это Север – все складывается. Пусть все улики косвенные, с натяжками и допущениями, но подозрительно много их набирается.
Поторопился опер тогда, сам мне признался. Нужно было втихаря крутить дело до твердой, четкой доказухи, а он подсобрал сырой материальчик, набросал несколько вероятных схем и – к начальству. Распирало, говорит, очень – такое дело поднял! А там на него – чуть не матом. Мол, ты что, старлей (он тогда старшим лейтенантом был), – перепил или закусил плохо?! С какого рожна такие бредни?! У тебя же одни если бы да кабы, да возможно – ничего больше! На отделе краж висит как собак нерезанных, вокруг рынка пьяные в хлам валяются – не пройти, не споткнувшись, а тебе заняться нечем, кроме фантазий?!
Потом его к мэру Гаврилюку вызвали. Тот уже откровенным матом на него понес, мол, выслужиться захотел, сукин кот?! О новых звездочках возмечтал? Вместо того чтобы найти и обезвредить кровавого маньяка, решил подсунуть под статью пацана зеленого, карьеру сделать на его костях? Так ты у меня, хрен моржовый, дослужишься от старшего лейтенанта до младшего!
Только тогда до опера, наконец, дошло – а ведь невыгодно никому всю эту дрянь ворошить. Дело-то получится громкое, областного масштаба, а то и поболе. Ясно, что понаедут следаки по особо важным из области или из самого центра. Писаки разные слетятся, как мухи на это самое. А если по-настоящему копнут вокруг делишек Закраевского-старшего, столько вылезет, что вся городская верхушка в говне окажется.
Вот… Подумал он и бросил дело. Понял, никто ему на настоящие оперативно-следственные действия разрешения не даст. Просто съедят. Влегкую подставят на пьянке (есть за что) и уволят к чертям. А у него жена больная, дети еще маленькие, дом строится. Попрут из органов, другой работы для него в Скальске не будет…
– Я сейчас заплачу, так мента жалко, – презрительно бросил Федоров.
– Кончай, Леха, не звени нетерпением! – цыкнул Бабай. – Ты говори, говори, Груздь, я же вижу, есть еще что-то…
– Есть! Папочка с материалами у него есть. Дело он бросил, а материалы оставил. Показывал мне. Но на халяву, сказал, не отдаст. Опер, змей, хочет за нее десять штук гринов, на меньшее не соглашается. Говорит, Север Закраевский сейчас в самых верхах летает, в телевизоре как дома сидит, скоро небось, министром станет. Хочешь на него компру, говорит, так плати. А у меня нет столько… – Груздь развел руками. – Но я сказал ему, что покупатель будет.
– Молодец, – кивнул Бабай. – Правильно сказал, папочка того стоит. Как, значит, зовут твоего опера?
– Ермоленко. Андрей Евгеньевич Ермоленко, капитан в отставке, улица Энгельса, дом четыре, – доложил Груздь. – Живет один, жена умерла два года назад, сердечница была. Двое детей. Сын отслужил срочную, сейчас учится в Твери на юриста. Дочь замужем, живет на соседней улице. Дочку и внуков отставной опер любит, но с зятем не ладит категорически, поэтому видятся редко.
– Кто еще знает? Про материал?
– Никто вроде. Я даже ребятам… Не того. Да им и не нужно.
– Молодец, сообразил… Да ты лежи, лежи, отлеживайся, парень, тебе сейчас самое то – лежать, – участливо посоветовал Бабай.
Леха Федоров даже покосился недоуменно – с чего бы вдруг такая заботливость?
Груздь с видимым облегчением откинулся на кушетку. Всем своим видом показывал: если надо – как штык встанет через не могу. Но не боец пока.
Хороший пацан, правильный. Только придется его кончать, быстро решил Бабай.
– Пока ты лежи, Груздь, а утром мы тебя в Москву отправим. Определим в больничку, там подлатают. Тошнит небось? – участливо спросил он.
– Есть малехо. И рука сломана, похоже. Ноет, зараза.
– Сотрясение, как пить дать. Руку тоже хорошо бы доктору показать – рентген, все дела. Ничего, есть хорошая больница, там врачи свои, прикормленные. Полежишь, медсестер за ляжки пощиплешь, через пару недель будешь как новенький… До Москвы-то дотянешь на легковой?
– Выдержу.
– Вот и хорошо, вот и ладно. С утра с Лехой двинете, пока отдыхай.
– А чё я? Пацанов, что ли, нет – отвезти? – удивился зам.
– Заодно сделаешь кое-что в Москве. И парня в больничку определишь, посмотришь, чтоб нормально лечили, сам посмотришь.
Федоров продолжал недоуменно таращиться. Бабай незаметно, поверх головы болящего, кивнул ему. Так надо!
Коньяка Бабай все-таки выпил. Махнул рукой Лехе, вышел с ним на высокое крыльцо коттеджа. Огляделся на предмет лишних ушей поблизости, никого не заметил.
Ночью участок за глухим трехметровым забором казался особенно большим. Хозяин дома, какой-то прыщ из мэрии, с размахом отгородил себе почти гектар. Кусочек настоящего леса, искусственный ручеек, стерильно выкошенные лужайки – сейчас, ночью, в отблесках лунного света, с вкраплениями разноцветных самозаряжающихся фонариков, все это смотрелось как декорации к сказке. То-то хозяин-прыщ дерет за аренду такие деньги. Сказочник…
– Звезды-то здесь какие, – сказал Бабай.
Леха Федоров внимательно посмотрел на небо.
– Нормальные, – определил он.
– Не скажи. Ярче, чем в Москве.
– Чё это?
– Экология. Чище, и звезды лучше видны. Здесь что – заводы стоят, дорог толком нет. Народ у нас в стране нищий, зато экология богатая… Вот думал ты, Леха, что над Москвой всегда висит пылевое облако – и днем, и ночью?
– Мне не мешает.
– А мне мешает, – вздохнул Бабай. – Дышать стало тяжело. Без интереса дышится в последние годы.
– НМЖ, – фыркнул зам.
– Что?
– Средство такое. Старое, народное лекарство – Надо Меньше Жрать. И пить, кстати.
– Да, неожиданное решение. А ты, Леха, оказывается, народный целитель… В общем, собирайся, с утра повезешь парня.
– За каким..?
– Повезешь. Только до Москвы не довози, не надо. Кончи его, где потише, и прибери подальше… Ты понял меня?
– Да зачем Груздя-то мочить? Объясни толком!
Бабай тяжело посмотрел на зама:
– Ты, Леха, дурак или прикидываешься? Ты хоть понял, с чем мы дело имеем? Компру на Севера Закраевского иметь – все равно что кобру в кармане держать. Ты, Леха, когда-нибудь пробовал держать кобру в кармане? – Бабай вспомнил среднеазиатских кобр, распластанных на серых камнях под лучами раскаленного нездешнего солнца. Лежит, зараза, как бездыханная, но все равно видно, что может взвиться в любой момент.
Давно это было. С тех самых пор одни змеи да волки кругом. Или псы поганые. Жизнь…
– Как будто ты пробовал, – проворчал зам.
– И я не пробовал. Но! – Бабай выразительно поднял пухлый палец, поросший жесткими волосками. – Скажу тебе, Леха, что кобра в кармане безопаснее, чем компромат на Севера в сейфе. Тупой Груздь болтанет где пару-другую слов от собственной дури, и пошла-поехала информация. Так, Леха, жизнь устроена – и от ума горе, и от глупости одни беды.
– Отослать его куда-нибудь…
– Куда, например? На Землю Франца-Иосифа с постоянной пропиской?
– Вообще-то, мы приехали сюда не за этим, – не сдавался зам. – Дела надо делать, книгу искать, и со вторым писателем разобраться пора бы.
– Ты делай, что сказано, а кому, когда и с кем разбираться – я сам решу! – нажал Бабай голосом. Глянул на насупившегося Федорова, смягчился: – Дела, Леха, сделаем. Есть у меня одна мыслишка – прижмем писателя так, что он забудет, с какого конца за ручку берутся… Но ты займись Груздем для начала. Взять за яйца Севера Закраевского – дорогого стоит. Ради такого дела ничего не жалко. И никого.