Николай Бахрошин – За пять минут до (страница 25)

Я сам умер так же, плача и подвывая от боли. Помню, как огонь жег меня изнутри, а приступы судороги крутили тело. Умирать вообще больно, порой – очень больно, скажу на собственном опыте. Принято говорить: тихая, спокойная смерть во сне – благо. Но люди все равно не догадываются, насколько это огромное благо – умереть, не проснувшись.

А что касается тех времен… Уверен, если бы не эпидемия, мы бы им, дважды хомам, показали небо в алмазах! Потому что мы действительно были сильнее, быстрее и умнее, пусть не такие злобные, как они. Злость и жадность – этого у них не отнять, в этом они точно превосходили всех остальных.

Впоследствии, вспоминая себя в племени неандертальцев – это ли не доказательство единства человекообразных! – я тщательно пролистал медицинские справочники, но ничего похожего на ту болезнь не нашел. Напрашивается вывод, что боги (те, кто стали потом прототипами первых богов) сочли агрессивную хитрость самым нужным качеством для выживания вида и последующего прогресса. Смоделировали болезнь и устроили эпидемию среди неандертальских племен, чтобы расчистить дорогу более перспективным особям. Эти могли, у них свои представления о гуманности, не менее избирательные, чем у людей. Так что в красивой фразе «человек создан по образу и подобию божьему» даже больше правды, чем полагают. Я их видел, помню…

Словом, не будем считаться обидами между ветвями человекообразных. Хомы не виноваты, не их идея, в плоских головах протолюдей вообще идей было мало, в основном эмоции. Дело прошлое – здесь это выражение как нельзя кстати.

Итак, кое-что рукопись учителя Скворцова прояснила, но до сих пор непонятно, почему она так интересует плечистых мужчин с недобрыми лицами? Не верится, что они настолько озабочены витками эволюции sapiens. А если нет, это, разумеется, значит…

Я вспомнил утреннего громилу из «мерседеса», повертел его в голове так и этак. Тип не такой простой, как кажется с первого взгляда, только не он. Нет, не он… Это руки. Значит, где-то есть голова. И сидит наша голова достаточно высоко, чтобы нанять такие большие волосатые руки, по цене наверняка золотые.

Найдем. Как говаривал в давние времена один мой знакомец: «А мы голову – да на колышек, а мы колышек – да на солнышко!» Такой лес из кольев с насаженными головами выстроил на своей горе – лошади за несколько миль начинали шарахаться. Редкостный был… эстет.

Я встал, прошелся по комнате, разминаясь. Половицы поскрипывали в такт моим шагам. В отличие от каменных многоэтажек, деревянные дома всегда разговорчивы.

Что ты хочешь сказать, старый дом?

Не надо ничего говорить, я все понял…

В сущности, уравнение сложено. Осталось подставить на место теоретических иксов и игреков реальные имена. Но в этом, чувствую, мне помогут. Причем в самое ближайшее время…

4

– Хоть убей, я не понимаю! – Леха Федоров вскочил, пружинисто пронесся по комнате, злобно пнул пуфик. Тот, сволочь квадратная, не перевернулся, а только отъехал, скользнув по гладкому ламинату. Леха догнал его, добавил еще, уже со всей злости. Пуфик подлетел неожиданно высоко, ударился о спинку кресла. Кресло опрокинулось на журнальный столик, столик тоже перевернулся, пластиковая бутылка с водой кувырнулась и покатилась, щедро плеснув Лехе на ботинки и брюки.

Федоров крепко выругался, сильно пнул брызгающую бутылку и заодно добавил пуфику. Перевел дух, зловеще оглядывая комнату.

– Я что, похож на сумасшедшего?! – спросил он грозно.

– Да как тебе сказать… – усмехнулся Бабай.

Он привольно расплылся в кресле и с интересом наблюдал за скачками разгорячившегося заместителя. Заодно поглядывал на Груздя.

Тот, на правах калечного, полулежал на диване, подсунув под спину подушку. Тоже наблюдал за Лехой. Настороженно, как мышь из-под веника.

Леха закончил мордовать мебель и снова воззрился на подчиненного:

– Что, похож, спрашиваю?

Груздь, прозванный так за лопушистые, еще больше расплющенные боксом уши, отрицательно качнул перебинтованной головой. Не похож, мол, как можно… Качнул медленно, словно унылый слон. Скривился, бедолага, все равно больно, даже медленно, видел Бабай.

Наверняка сотрясение. Лечи теперь дурака. Знатно его отделал господин Обрезков. Надо же, а с виду не скажешь! Вроде субтильный типчик, интеллигент поколения «мимо денег».

– Тогда я не понимаю! Хоть тресни, не понимаю! – рявкнул Леха. – Как такое могло случиться?! Какой-то писака, журналюга – и вы…

Груздь уже рассказал, что произошло на заброшенной стройке, и теперь отцы-командиры думали думу. Бабай – сидя, поглядывая на бар в углу просторной гостиной, но сдерживаясь пока, Леха – вот неймется ему! – периодически срываясь с места и бегая по комнате от избытка чувств.

Для своих дел в Скальске Бабай через подставных лиц снимал большой коттедж с высоким забором. Для краткости терминологии – база. Место не людное, укромное, конец улицы, почти в лесу. Приехать-уехать, машины укрыть во дворе – без вопросов, удобное место.

– Нет, не понимаю!

– Кончай, Леха, – сказал Бабай. – Уймись, пока все вокруг не переколотил. Заладил тоже – не понимаю, не понимаю, будто сопромат сдаешь.

– Сроду никого не сдавал! – сразу набычился Леха.

– Не бери в голову, экономь место… Ты, Груздь, говоришь, писака кричал не по-нашенски?

– Да пес его разберет, в горячке-то. Или кричал, или каркал, сам не пойму. Я вот много языков знаю… (Отцы-командиры одновременно изумленно вскинулись.) То есть слышал, когда в Анталии отдыхал. И на Мальдивах тоже – это в позапрошлом году, со Светкой. Так не похоже ни на один, что я слышал.

– Так рассказывай, полиглот, на что похоже?

– Кто?.. А… Черт его поймет. Как-то совсем по-другому. И дрался он…

– Как?

– Да черт его поймет… Не по-нашему, что ли. Даже не знаю, как объяснить… Так не дерутся, так убивают. И глаза… Не знаю, как объяснить.

Отцы-командиры вопросительно переглянулись.

– Интересные дела… В нашем городке не соскучишься… – задумчиво подытожил Бабай. – Так, Леха?

– Дела, – подтвердил зам.

– Значит, надо разбираться, – вздохнул Бабай. Снова подумал – выпить коньяка или не выпить? А чего ждать, с другой стороны?

– Тут вот еще что, Бабай, по поводу старого убийства заммэра Закраевского, в котором ты просил покопаться, – робко, словно оправдываясь, подал голос увечный Груздь. – Дело давнее, мутное, но кое-что все-таки удалось нарыть. Потолковал я тут кое с кем из ментов. Ну подмазать пришлось кое-кого, иначе никак. Я потом в рапорте напишу, кому сколько…

Бабай снова заинтересовался. Выразительно махнул толстой ручищей, показывая, что о мелочах – потом.

– Вот порекомендовали мне менты одного бывшего опера, мол, если кто и помнит, то он. Плотно с этим делом работал и даже имел свое, особое мнение, за которое его чуть не поперли с работы. Несколько лет назад его все-таки выставили на пенсию с неполной выслугой, ну это уже за другое. Не задалась у мента карьера, а опер, рассказывали мне, был от Бога, дотошный, въедливый – настоящий сыскарь… Он, опер, до сих пор живет в Скальске, домик у него, садик-огородик, куры-гуси. Иногда подрабатывает в охране, но больше по белогорячему делу…

– Пьет? – уточнил Леха.

– Еще как! Была бы она твердая, грыз бы.

– Пьет – это хорошо, – одобрил Бабай. – Даже очень хорошо! Пьющего человека разговорить легко.

Груздь дернул шеей, обозначая осторожный кивок:

– Если печень из железобетона… В общем, встретился я с ним. Пьет мент как конь, точно. Но мозгов не пропил, сразу мне сказал: «Стол видишь? Клади сюда сумму. Сколько положишь, на столько и разговоров будет. А нет – выход там же, где вход. Только в другую сторону, не перепутай случаем». Смеется, змей отставной… Ну я помялся, помялся и положил ему штук тридцать с мелочью – сколько в бумажнике было. Показал пустой бумажник – извини, дядя, нет больше. Дело-то важное…

– Ну хватит уже полушки считать! – прикрикнул Бабай. – Ты не тяни, суть давай.

– Вот я и говорю суть. Тридцатки оперу хватило. Сели, выпили, разговорились, он закусочку сообразил…

Бабай мысленно простонал. Груздя и раньше торопить – как асфальтовый каток толкать, а уж теперь, с прибабахнутой головой… А ведь парень действительно нарыл что-то важное. Чуйка екает – есть!

– Мент сказал, что с самого начала расследование убийства заммэра пошло не тем путем, – продолжил Груздь. – Кричали все – маньяк, тверской мясник, мэр Гаврилюк в телевизоре лацканы на груди рвал. Задергали всех: и начальство, и следаков, и экспертов, операм вообще каждое утро пинка под зад. Не было времени сесть, разобраться. Он сам уже потом понял, перебирал фотки с места преступления и сообразил – нет, не то. Не маньяк это. Слишком нарочито, напоказ сделано. У Мясника – почерк, а здесь – самодеятельность. Но всем уже было по барабану, городская верхушка вовсю дербанила наследство Семена Закраевского, версия залетного маньяка всех устраивала. Ну оперу-то что с того наследства – дырка от бублика, зато появилось время подумать. Для начала, рассказывал он мне, одна характерная деталь – «Царское село» насквозь просматривается видеокамерами, пусть не все исправны, но и работающих выше крыши. А ведь убийца ни разу не мелькнул в объективе. Значит, знает, где камеры, даже скрытые. Напрашивается вывод, что убийца все-таки из местных. Причем из близкого окружения Семы, потому что и местных не слишком-то пускали на ту закрытую территорию… Это я рассказываю, как опер мне говорил, – перебил сам себя Груздь. – Он, когда выпьет, любит поговорить, это видно.