Николай Анциферов – Душа Петербурга (страница 76)
Арзамасцы готовились к изданию своего журнала. Но не все члены этого литературного содружества разделяли рвение своего левого крыла. Умеренная часть боялась, чтобы «факел света не превратился в факел зажигателя». Назревавшие революционные события испугали многих членов «Арзамаса». В 1818 году общество прекратило свое существование.
Вскоре после распада «Арзамаса» возникло другое «вольное общество», носившее название «Зеленой лампы». Собиралось оно в доме Никиты Всеволожского, на Екатериненгофском проспекте (ныне № 39 по проспекту Римского-Корсакова). Собрания происходили за круглым столом под зеленой лампой. Члены общества носили кольца с изображением лампы. При поступлении новый член произносил клятву свято хранить все тайны общества.
В числе членов кружка были, кроме Пушкина и Никиты Всеволожского, поэт Дельвиг – лицейский друг Пушкина, а также члены Союза благоденствия: князь Сергей Трубецкой, Федор Глинка, Я. Толстой. «Зеленая лампа» служила проводником идей декабристов. На веселых вечерах, при зеленом свете (цвет надежды), члены кружка, наряду с беседами о театре, слушали «республиканские стихи», обсуждали вопросы о конституционном образе правления. Не случайно члены «Зеленой лампы», как и арзамасцы, надевали на себя красные колпаки.
Литературная жизнь Петербурга, как и Москвы, была связана не только с замкнутыми кружками, но и с открытыми салонами петербургского дворянства. На Миллионной[286], у Зимней канавки, жила «принцесса ночи» (Prircesse Nociurne) – княгиня Евдокия Ивановна Голицына, получившая свое прозвище из-за ночных собраний в ее особняке: гости съезжались к ней обычно поздно вечером и засиживались до утра. Блестящий салон Голицыной славился литературными вечерами. Здесь знакомили слушателей со своими новыми произведениями Карамзин, Жуковский, Вяземский, здесь позднее Грибоедов читал «Горе от ума». Хотя хозяйка салона принадлежала к консервативному лагерю, она радушно принимала и представителей передового дворянства.
Юный Пушкин, увлеченный «принцессой ночи», прислал ей оду «Вольность», сопроводив ее своими стихами («Простой воспитанник природы»). Ей же он посвятил послание:
Подразумевалось, что все это поэт нашел в салоне «принцессы ночи».
Итак, в дворянском Петербурге, в годы, последовавшие за Отечественной войной 1812 года, часть общества была охвачена веяниями новой жизни, кипела страстными порывами к ней. Большинство же (а в особенности так называемый «большой свет») предавалось обычной рассеянной жизни, заполняемой балами, маскарадами, театром.
В те годы петербургский театр обогатился первоклассными актерами; так, например, здесь блистала великолепная трагедийная актриса Екатерина Семенова; петербургский балет переживал свой первый расцвет: прима-балерина А. И. Истомина и балетмейстер Дидло создали ему мировую славу.
Пушкин написал о петербургском театре статью, видимо, предназначенную для прочтения на заседаниях «Зеленой лампы». В ней он дал меткую характеристику ведущих актеров того времени. Патриот Пушкин был глубоко возмущен презрительным отзывом о родном театре некоего критика, скрывшего свое имя под псевдонимом «В. К-нов» и назвавшего себя инвалидом Бородина и боев под Парижем. Отзыв был напечатан в «Сыне Отечества» в № 52 за 1819 год. Пушкин насмешливо спрашивал: «Ужели… необходимо для любителя французских актеров и ненавистника русского театра прикинуться кривым и безруким инвалидом, как будто потерянный глаз и оторванная рука дают полное право и криво судить и не уметь писать по-русски?»[287]
Большой театр, построенный еще в 1777 году, находился близ Мойки, на том месте, где теперь консерватория. Пушкин оставил нам в строфах «Евгения Онегина» сжатое и выразительное описание театральной жизни Петербурга того времени:
Но не только петербургский театр по своим воспоминаниям о «бешеной младости» описал Пушкин в первой главе «Евгения Онегина». Вся глава посвящена быту высшего петербургского общества. В ней описаны и петербургские франты в «широких боливарах», разгуливающие по бульварам, и ресторан Талон с его изысканной «французской кухней», и «великолепный дом», усеянный «плошками кругом», с «мраморными ступенями», и «уединенный кабинет» со всеми причудами скучающего денди. И этому блестящему, но пустому Петербургу большого света противопоставлен там же, в первой главе «Евгения Онегина», другой Петербург – деловой город, жизнь которого начинается тогда, когда стихает праздная ночная суета в «великолепных домах».
Большой свет и правящие круги столицы иначе, чем в «Евгении Онегине», описывает молодой поэт в стихотворениях, созданных им по окончании лицея. Вполне учитывая, что нападки на светское общество – прочно установившаяся поэтическая традиция, в выпадах Пушкина нельзя не ощутить подлинного негодования, основанного на непосредственных, вполне конкретных наблюдениях поэта, побывавшего в «чаду большого света». В послании к кн. А. М. Горчакову, своему лицейскому товарищу, Пушкин призывает его, «питомца мод» и «друга большого света», покинуть «вялые, бездушные собранья, где ум хранит невольное молчанье, где холодом сердца поражены… где глупостью единой все равны». Пушкин зовет Горчакова в тесный круг друзей, где он не увидит «изношенных глупцов, святых невежд, почетных подлецов и мистики придворного кривлянья». Этими словами поэт метил непосредственно в ближайшее окружение Александра I.
В послании к В. В. Энгельгардту, члену «Зеленой лампы», Пушкин писал о своей тяге к деревенской свободе и о желании бежать «от суеты столицы праздной, от хладных прелестей Невы». Тут же он вспоминает о беседах за столом «Зеленой лампы».
В эти годы Пушкин с теплотой вспоминает Москву, пленительную своей живой и разнообразной пестротой, противопоставляя ее однообразию и мертвенности Петербурга с его военщиной и раболепием.
В раннем творчестве Пушкина мало отражены панорамы Петербурга. Отметить можно лишь несколько строчек из оды «Вольность» и из первой главы «Евгения Онегина».
В оде «Вольность» Пушкин называет Неву мрачной: