Николай Андреев – Жизнь Горбачева (страница 11)

В крайкоме комсомола М. С. приняли, как своего. Тогда в комсомольских комитетах всех уровней было полно славных простых ребят и девчат. Они были наивны и непритязательны. К комсомольской деятельности относились ответственно. Это позже, во второй половине 60-х годов начал выкристаллизовываться особый тип комсомольского бюрократа, функционера, которые сочинили выражение сидеть на комсомоле. У Бовина такие наблюдения над комсомольским активом того времени: «Любопытный народ были эти комсомолята. Ловкие, оборотистые, зубастые. Настоящие доктора бюрократических наук, академики интриг. Беспринципные, циничные. Готовые служить любой власти, если эта власть готова оставлять кусочек властного пирога младшим братьям по аппаратному разуму».

К М. С. это относится в значительной мере.

М. С. на первых порах строил из себя столичную штучку. Крайкомовские ласково посоветовали ему: «Знаешь, Миша, мы тебя уважаем и за знания, и за человеческие качества, но ребята в аппарате обижаются, когда в разговорах с тобой выглядят как бы неучами или хуже того – дураками. Разве их вина, что кончали они лишь вечернюю десятилетку?» Понял М. С., что не нужно чересчур демонстрировать свою учёность и козырять знанием Римского права.

Комсомольская работа – это встречи с людьми, новые знакомства. Разговаривать М. С. умел, любил. Болдин, его помощник уже в генсековские времена, свидетельствует: «Та пора оставила в его душе много добрых воспоминаний. Нередко вечерами он вспоминал те годы, рассказывал, как мотался по станицам, проводил собрания, организовывал диспуты и ответы на вопросы».

Первая командировка М. С. – на село. Поручено проверить, как выполняется постановление крайкома о подъёме животноводства.

Жизнь ужаснула М. С.

Уж, казалось бы, его, который знает крестьянский быт, крестьянский труд, невозможно чем-то поразить. А вот поразила неприглядная действительность. Он так описывает впечатления от командировки: «Внизу, в долине, по обе стороны речушки Горькая Балка, раскинувшись километров на двадцать лежало село. Насколько хватало глаз виднелись хаотично разбросанные низкие мазанки, курившиеся дымком, чёрные корявые плетни… Где-то там, внутри этих убогих жилищ, шла своя жизнь. На улочках ни души. Будто мор прошёл по селу… И я подумал: вот почему бежит из этого Богом забытого села молодёжь. Бежит от заброшенности, от этой жути, от страха быть похороненным заживо. Я стоял на пригорке и думал: что же это такое? Разве можно так жить?»

Вопрос разве можно так жить? – подразумевает ответ: нет, не можно! Надо что-то делать! А что делать? Кажется, что даже став генсеком, чьё могущество простиралось на одну шестую часть планеты, М. С. так и не нашёл вразумительного ответа на этот вопрос. Только и сформулирует примитивное: больше социализма! А как понимать социализм, и что такое больше – неизвестно. Но мы забегаем далеко вперёд.

Он был одинок в Ставрополе.

С другими комсомольскими деятелями отношения чисто служебные. Впечатления о работе, о командировках переполняли его, а обсудить – не с кем. Самый близкий, родной человек – в Москве. Потому раза два-три в неделю писал письма Р. М. Она хранила их. В книге «Я надеюсь…» опубликовала отрывки из некоторых. Вот один из них: «Сколько раз я, бывало, приеду в Привольное, а там разговор о 20 рублях: где их взять, при том что отец работает круглый год. Меня просто захлёстывает обида. И я не могу (честное слово) удержать слёз. В то же время думаешь: а ведь они живут ещё неплохо. А как же другие? Очень много надо ещё сделать. Как наши родители, так и тысячи таких же заслуживают лучшей жизни».

Люди заслуживают лучшей жизни… Заслуживают – это да, но почему эта лучшая жизнь не наступает? Война, бесспорно, обрушила многое. Но всё равно пусть медленно, пусть по сантиметру, но жизнь должна улучшаться… М.С не заметил, что улучшается: Привольное осталось таким же, каким было, когда он уехал на учёбу в Москву. И люди всё так же тяжело трудились, а жизнь, как и до войны, оскорбительно нищенская.

И ощущение: никакого просвета впереди. А он должен воодушевлять юных на великие дела. А как? Что говорить людям? Рисовать картины светлого будущего? Верил ли он сам в светлое завтра? Он же видел, как его родители трудятся от зари до зари – и нищие. А ведь не бездельники, не лентяи. Да тут ещё Никита Сергеевич выдвинул лозунг: «Догнать и перегнать Америку!» Перегнать по всем показателям – по выплавке металла, по надоям молока, по косовице валков. М. С. искренне верил, что можно что-то сделать на родной земле.

Поездки по краю совсем не бесполезны – и для М. С., и для тех, к кому он приезжал. Комсомольцы – и не только они – собирались послушать приезжего. Тогда, говоря современным языком, на селе был информационный вакуум. Радиоприёмники – предмет роскоши, газеты доставлялись с большим опозданием, телевизор – вообще из области фантастики. Потому живой человек из столицы, – а Ставрополь для сельских всё равно что Москва, – оказывался в центре внимания. М. С. по приезде зазывали в клуб, который представлял обыкновенную избу, разве что размерами побольше. Народ устраивался с семечками по лавкам. А что приезжий мог рассказать? Да всё то же, что прочитает в «Правде» или «Комсомольской правде», «Блокноте агитатора», но и этого было достаточно, чтобы сойти за умного, знающего.

Комсомольская работа – это не только разговоры и политинформация. Это и организационная деятельность. То и дело вспыхивал то всесоюзный почин, то ударное начинание, то пропагандистская кампания. И нужно было, как тогда выражались, поднять комсомол на… На что поднять – тут уж заботились партийные органы. Тогда правил Хрущёв, а он был большой затейник. То одно придумает, то другое. Одна пропагандистская кампания за другой: кончается неделя ухода за утятами, начинается месячник прополки кукурузы, потом все на вахту в честь революционной даты… И всё согласно тому же железному лозунгу «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил: „Есть!“».

Отсебятина не приветствовалась. М. С. почувствовал это на себе.

Человек он был чувствительный. Увидел страшную картину в селе Горькая Балка. А сколько жалоб посыпалось на него, когда начал разговаривать с людьми. Для народа он не инструктор крайкома комсомола, а важное государственное лицо. И возникла у М. С. идея: организовать кружок культурного и политического просвещения молодёжи. С этой идеей он пришёл в райком партии – к секретарю. Казалось бы, дело благое. Секретарь выслушал – ничего не сказал. А возвращается М. С. в Ставрополь – его тут же вызывают в крайком партии. Говорят: «Поступил сигнал от секретаря райкома, что приезжал какой-то Горбачёв из крайкома комсомола и, вместо того чтобы наводить порядок, укреплять дисциплину и пропагандировать передовой производственный опыт, стал создавать показательные кружки». М. С. был ошарашен: он же из самых лучших побуждений собирался заниматься просветительской работой, а ему предъявляют обвинение.

Активно он себя проявил. Крайкомовский работник о нём скажет: «Честолюбив был. Честолюбие у него не дешёвого пошиба, не направлено на собирание наград, орденов, званий – все эти символы его мало тешат, а преломляется в стремление совершить нечто значительное на благо стране и миру. Приемля достаточно спокойно хвалу и клевету, небезразличен к отзывам о себе людей выдающихся, к которым сам относится с почтением».

Сказано высокопарно, но суть натуры М.С отражена точно. У каждого времени своя правда, которая быстро изнашивается, и уже в следующий период истории она, эта самая правда, звучит выспренно и смешно.

Время, когда начиналась комсомольская карьера М.С., было необыкновенное. Оттепель. Её благотворное влияние чувствовалось в основном в Москве. В провинции советская жизнь продолжалась почти по-сталински, угрюмо и заунывно. Однако мрачное однообразие стало покрываться трещинами. Вдруг отношение к Сталину стало меняться: вроде остаётся в статусе вождя, а в очередную годовщину его смерти в «Правде» статья, удивившая проницательных людей сдержанностью оценок его вклада в историю. И не собрали помпезное заседание в Большом театре.

Люди стали высказывать осторожное неудовольствие в адрес властей. И вглядывались в собеседника: какова реакция? Держать в себе боль не было сил, но и боязнь: а если донесёт?

Но войны боялись. Как же тогда боялись войны! Пьеса Володина «Пять вечеров» заканчивается фразой: «Лишь бы войны не было…»

Заканчивает университет Р. М., приезжает в Ставрополь.

С устройством на работу возникли нежданные сложности – не брали её никуда. С дипломом МГУ! А объяснение простое: в те времена в несуразных масштабах готовили преподавателей марксистско-ленинских дисциплин. В Ставрополе знатоки истмата и диамата держались за место, чуть ли не вцепившись в него зубами. Только когда М. С. обрёл влиятельность в партийных органах, удалось пристроить Р. М. преподавателем в медицинский институт.

Она очень старательная. К лекциям готовилась как к экзамену. Но было в ней что-то неживое, холодное. Не было в ней обаяния. И слишком поучающим тоном она читала предмет. Р. М. не учила, а демонстрировала свою учёность. Чехов обозначил подобный тип в образе Лиды Волчаниновой из рассказа «Дом с мезонином». Студенты преподавательницу Горбачёву не любили. Утомляла она их занудливыми лекциями. На экзаменах строга до предела. Вот слушаешь М.С., и пусть даже он городит нечто несуразное, а попадаешь под его обаяние. Умеет он сделать тебя своим сторонником. Р. М. не умела быть простой, открытой. Хотя очень старалась. Не вредная, не злая, не подлая, но её в институте не любили.