Николай Андреев – Так сказала бабушка (страница 2)

Интересный тип этот Максим Валерьянович. Крайне нелюдимый, – я так думаю, вряд ли кто из присутствующих, кроме бабушки, встречался с ним больше трех-четырех раз, – он обладал необыкновенной внешностью. Просто страшно необыкновенной. Я бы даже добавил: жуткой. Изрытое глубокими морщинами бледное лицо, большой лоб, белые как мел губы, настолько тонкие, что можно говорить об их полном отсутствии, узкие, с розовыми белками глаза, казалось, нацеленные на поиск твоего наиболее уязвимого места, – вот далеко не полный портрет человека, о котором дядя Толя отзывался как о своем добром товарище. А товарищу, несмотря на то что выглядел он на все шестьдесят, было, как мне по секрету рассказала бабушка, не больше сорока пяти лет.

Пока я носил вещи наверх, в нашу спальню, бабушка продолжала здороваться с присутствующими. Поцеловала в лоб Виктора, подставила щеку Константину и подошла к Максиму Валерьяновичу. Спросила: как дела, внимательно выслушала то, что тот соизволил ответить, похвалила за бравый вид и в конце разговора, чуть повернув голову, вопросительно посмотрела на стоявшего в стороне незнакомца.

Чуть старше сорока, невысокий, худой, этот привлекший бабушкино внимание новый гость в доме Худобина выглядел так, как выглядят больные люди, когда их посреди ночи поднимают с постели. Всё в нем, кроме тщательно зачесанных назад волос, было мятым: пиджак, брюки, воротник рубашки, невыспавшееся лицо. И даже тапочки ему достались какие-то пожеванные, с оборванной каймой и сбитой пяткой.

Поймав на себе бабушкин взгляд, незнакомец встрепенулся. Расправил плечи и отвесил вежливый полупоклон в её сторону.

– Василий Сергеевич! – представился он. Потом немного подумал и, решив, что одного имени-отчества, видимо, недостаточно для того, чтобы полностью идентифицировать себя, добавил: – Романов. Исполнитель завещания Анатолия Николаевича. Или его поверенный, как вам будет угодно.

Он сказал это нарочито просто, со сдержанным чувством достоинства, так, как произносят чины и звания большие начальники, когда хотят казаться скромными чиновниками, или скромные чиновники, когда хотят выглядеть большими начальниками.

Я подсел к Анечке. Коснувшись губами ее уха, прошептал, что если у поверенного и есть какой-то чин, то, скорее всего, настолько незначительный и пошлый, что он постесняется назвать его.

Анечка хихикнула, чем вызвала недовольство мужа. Виктор посверлил злым взглядом мой лоб, потом отвернулся и тоном, не терпящим возражений, предложил Романову наконец-то заняться делом, ради которого тот был нанят, а именно: зачитать завещание отца.

Конечно, всё то же самое можно было бы сказать деликатнее, но Виктор, как обычно, не смог удержаться, чтобы не нахамить.

Впрочем, Романов, кажется, и не думал обижаться. По крайней мере, грубостью на грубость, на что я рассчитывал, отвечать не стал.

– Наверное, из интеллигентов, – коснувшись губами моего уха, прошептала Анечка.

Я с готовностью рассмеялся, чем вызвал новую волну недовольства Виктора. Он обернулся в мою сторону и, прищурив правый глаз, что, видимо, должно было означать крайнюю степень раздражения, спросил: над чем это я, собственно говоря, смеюсь.

Напугал! Я бы, конечно, мог ответить ему, что после того, как он взял в жены девочку на двенадцать лет моложе себя, смеяться стало действительно не над чем, но промолчал – бабушку не хотел расстраивать: она и так, бедная, переживала по этому поводу весь их медовый месяц.

Виктор завелся. Не дождавшись от меня ответа, набросился на Романова. Начав с утверждения того, что исполнитель завещания – пустая трата денег на пустых людей, он незаметно для самого себя углубился в дебри этимологии.

– Слово «поверенный», – ткнув пальцем в грудь Василия Сергеевича, сказал он, зло проговаривая каждый слог, – произошло от слова «верить», а не «вареный», как вы, вероятно, изволите думать, – после чего повернулся к нему спиной и закончил свой спич пространным рассуждением о непрофессионализме и лени как двух главных бедах нарождающегося капитализма в России.

Наконец Романов обиделся. С каменным лицом он подошел к столу. Поднял с пола старый портфель, с каким, наверное, еще его бабушка ходила в школу, из портфеля вынул картонную папку, из папки – лист бумаги и объявил, что, выполняя волю покойного, он, исполнитель завещания Анатолия Николаевича Худобина, должен ознакомить наследников с его последним обращением.

– «Моим наследникам, – прочитал заголовок обращения. – Я, Худобин Анатолий Николаевич, находясь в здравом уме и твердой памяти, делаю следующее распоряжение. Первое: предыдущее завещание от двенадцатого февраля две тысячи четвертого года считать недействительным. Второе: анониму, приславшему письменное сообщение об убийстве моей дочери Худобиной Виолетты Анатольевны, датированное четырнадцатым апреля, надлежит в течение трех суток со дня оглашения данного послания сообщить в правоохранительные органы известное ему имя убийцы. В случае если лицо, указанное анонимом, будет признано судом виновным в убийстве моей дочери, должно вступить в силу завещание от шестнадцатого апреля две тысячи четвертого года, другое завещание, от семнадцатого апреля, не вскрывая, уничтожено в присутствии наследников. Третье: в случае если аноним не проявит себя в течение трех суток или лицо, указанное им, не будет привлечено к уголовной ответственности за убийство моей дочери, завещание от шестнадцатого апреля следует уничтожить, а окончательным завещанием считать завещание от семнадцатого апреля две тысячи четвертого года. Четвертое: выполнение моей последней воли возлагаю на Романова Василия Сергеевича… Подпись – Худобин. Дата – семнадцатое апреля, две тысячи четвертый год».

Прочитав обращение к наследникам, Романов, не зная, что делать дальше, несколько секунд повертел листок в руках. Затем сунул обратно в конверт и положил на стол.

Все ошеломленно молчали.

– Это все? – первой опомнилась Анечка.

Судя по вздоху облегчения, ее не особенно расстроила отсрочка выдачи денег. Похоже на то, что из всех присутствующих она была единственным человеком, кому хватало тех средств, которые уже имела.

Романов кивнул: да, все.

– А… а как же… – Виктор хотел спросить: «А как же мое наследство?», но, по-видимому, постеснялся. Спросил иначе: – А что это за анонимка?

– Да! – поддержал его Константин. – Что значит «сообщение об убийстве моей дочери Худобиной Виолетты»? Выходит, кто-то видел, как ее убили?

Плотина прорвалась. Наследники, перебивая друг друга, накинулись на исполнителя завещания с вопросами, касающимися причин, вынудивших дядю Толю изменить завещание.

– Кто мог такое написать? – ахнула бабушка. – Это очень даже странно.

Романов согласился: действительно, странно.

– А кто убил, там, значит, ничего не сказано?

– Нет.

– А за что?

– Скажите! – перебил бабушку Константин. – Только ли анонимка стала причиной изменения завещания, или был какой-то другой повод?

Романов ответил, что, о других причинах ему ничего не известно.

– Так что все-таки написано в анонимке? – повысил голос Виктор.

Романов ответил, что поскольку анонимка осталась у Анатолия Николаевича, он может воспроизвести ее содержание только по памяти.

– Смысл ее такой… Аноним сообщил, что ему доподлинно известно о том, что Виолетта – дочь Анатолия Николаевича – была задушена одним из присутствующих на ее дне рождения гостей. И что он готов назвать имя убийцы при условии выполнения Анатолием Николаевичем его требования…

– Какого? – спросил Константин.

Не успел я сказать, что требование может быть только одно – деньги взамен выдачи убийцы, как Виктор, опередив меня, выразил сомнение в том, что самому Константину ответ неизвестен.

– Известен, – согласился тот. – И я, если хочешь знать, спросил это только для того, чтобы Василий Сергеевич официально подтвердил или, наоборот, официально опроверг мое предположение о том, что речь в завещании от шестнадцатого апреля идет об увеличении числа наследников за счет анонимщика…

– Или об увеличении доли одних наследников за счет других, – вставил Максим Валерьянович.

– Да, кстати! А кто-нибудь, кроме нас, ближайших родственников, еще указан в завещаниях? – Виктор повернул лицо в сторону Романова. – Есть такие?

Романов подумал и сказал: есть. Почесал пальцем кончик носа, обвел взглядом присутствующих и после небольшой паузы, во время которой, казалось, решал, имеет ли он право обнародовать эту информацию, кивнул в мою сторону:

– Вас ведь, кажется, зовут Игорь? Игорь Евгеньевич Курочкин, если не ошибаюсь?

В этот момент я почувствовал, как у меня – Игоря Евгеньевича Курочкина – покраснели уши. Словно к ним приложили раскаленные камни и удерживали до тех пор, пока кожа не запылала огнем.

– Вот так номер! – присвистнул Константин. – Игорек привез бабушку в деревню, называется.

– Анатолий оставил ему наследство? – Бабушка, как всегда, всё поняла последней, а когда поняла, решила всё разложить по полочкам. – А какое, можно узнать?

Пообещав сообщить об этом через три дня, Романов извинился за то, что не отправил мне личное приглашение, и в двух словах объяснил причины своего поступка. Первая – он знал, что я и без его приглашения приеду сюда с бабушкой, а вторая… Вторая, по его словам, кроется в самом завещании.