Николай Андреев – Так сказала бабушка (страница 4)
Она поправила загнувшийся край скатерти – так, чтобы при этом никто не увидел ее скрюченных пальцев, и, благодарно улыбнувшись Виктору, попросила не беспокоиться за нее.
А тот и не думал беспокоиться. Пообещав нанять лучшего в городе ортопеда, он с видом спонсора, только что оплатившего счета бабушкиным докторам, развалился на стуле и принялся снисходительно взирать на то, как Константин пытался заставить Романова раскрыть содержимое завещаний.
Получив очередной отказ, Константин взял бутылку коньяка и высоко поднял над столом.
– Не желаете говорить – не говорите, ваше право, – сказал он, – но выпить-то, Василий Сергеевич, вы со мной можете?
Василий Сергеевич сказал: могу.
И выпил.
– А со мной? – включился в начатую Константином игру Виктор.
– И с вами могу! Хоть вы мне и нагрубили!
– Забудем обиды! Давайте чокнемся!
После того как Романов выпил с Виктором и уже собрался пить с Константином на брудершафт, бабушка потребовала у племянников немедленно прекратить пьянку. Заметив Виктору, что они не на свадьбе, где полагается пить самим и спаивать других, строго спросила Константина: по какому поводу тот развеселился.
– Да так, – хитро засмеялся Константин. – Удачный день.
– Опять чего-нибудь прикупил?
– Нет, только собираюсь.
– Что на этот раз?
Константин замялся. Бросив застенчивый взгляд на бабушку, сказал что-то невнятное про вишневый сад.
– Сверх долга надавал девяносто, осталось за мной…
– Вишневый сад? – удивилась бабушка. – Зачем тебе сад? А он большой? Сколько соток?
Константин сказал, что официально сможет сообщить об этом только завтра, когда истечет срок договора с его нынешним владельцем. Затем, решив сменить тему разговора, встал. Потянулся, обвел взглядом комнату и с сожалением заметил, что дом, несмотря на все свое великолепие, требует капитального ремонта.
– Обои надо бы переклеить, – принялся перечислять он, – светильники поменять, полы кое-где перестелить… Ламинат – это, господа, согласитесь, пошло!
Попросив у Анечки носовой платок, Виктор встал из-за стола. Извинился перед бабушкой и, не поднимая глаз, торопливо вышел в коридор, где рядом с кабинетом дяди Толи находился туалет.
Проводив племянника обеспокоенным взглядом, бабушка спросила: что с ним?
– Икрой отравился, – коротко ответила Анечка.
Горестно покачав головой, бабушка перевела укоризненный взгляд на Константина, словно это он был виноват в том, что у ее любимчика возникли проблемы с кишечником, и спросила, все ли наелись.
Наелись все.
Поблагодарив бабушку за вкусный обед, Максим Валерьянович вышел из-за стола. С довольным видом похлопал себя по животу и сказал, что теперь, пожалуй, не грех посмотреть по телевизору последние новости.
– Какие новости?! – засмеялся Константин. – Вы же через пять минут уснете!
– Кто уснет? Я?
– Ну конечно!
– Что за чушь! – обиделся Рыльский. – Я днем никогда не сплю.
– Да как это не спишь! – вступила в разговор бабушка. – Иной день по десять раз за передачу засыпаешь… Костя правильно говорит.
Максим Валерьянович покосился на нее, однако, судя по недовольному виду, остался при своем мнении. Молча перебрался поближе к телевизору. Сел в кресло и, после того как женщины ушли на кухню мыть посуду, попросил меня включить четвертый канал.
Через минуту в зале появился Виктор. Вытирая платочком мокрые руки, прошел мимо стола, за которым Константин с поверенным, пользуясь отсутствием бабушки, снова пили коньяк, и сел рядом с Рыльским. На приглашение Константина присоединиться, полечить понос алкоголем, ответил, что лечиться он будет тем, чем считает нужным, и тогда, когда решит сам.
– Ну и зря! – захохотал Константин. – А впрочем, каждый волен поступать так, как хочет. Вот мы с Василием Сергеевичем захотели продезинфицироваться «Мартелем», чтобы не заразиться от тебя диареей, – значит, продезинфицируемся. Захотели потолковать о завещаниях – обязательно потолкуем!.. Правильно я говорю?
Романов, к кому была обращена последняя реплика, судя по той резвости, с какой опорожнял рюмки, с необходимостью дезинфекции «Мартелем» был согласен. А вот против всего остального по-прежнему возражал, чем, как мне показалось, только раззадорил Константина.
Услышав бабушкин голос, Константин одной рукой схватил Романова за локоть, другой схватился за горлышко бутылки и потащил всё это в кабинет дяди Толи. Так что когда бабушка вошла в зал, ни Романова, ни коньяка, ни ее племянника там уже не было.
Вздохнув: «Ну что с ним, негодником, делать!», бабушка уселась перед телевизором и попросила Анечку прибавить звук.
На НТВ начались трехчасовые новости. Вместе с бабушкой, Рыльским, Виктором и Анечкой я сидел перед телевизором, смотрел, как на экране одна катастрофа сменяет другую, как за сюжетом о пожаре следует сюжет о землетрясении, и думал о послании дяди Толи. Необычное оно, как начало июня, странное. Нет в нем ничего, что предсказывалось заранее, и есть то, что предсказать было практически невозможно. Но больше всего меня удивила манера обращения к автору анонимного послания. Дядя Толя предложил ему назвать имя убийцы дочери так, словно нисколько не сомневался в том, что тот в течение трех дней успеет не только ознакомиться с его предложением, но и выполнить выдвинутые условия. Сразу напрашивался риторический вопрос: означает ли это, что тот, к кому обращался дядя Толя, находился среди нас? И если он находился среди нас, то я вряд ли ошибусь, если предположу, что главное событие, ради которого собрал нас дядя Толя, еще впереди. Аноним знает, кто убийца, и в любой момент готов назвать его имя. Убийца не знает, кто аноним, но предупрежден о грозящей ему опасности. А, как однажды сказала бабушка, кто предупрежден, тот вооружен.
Не прошло и десяти минут с начала передачи, как мне надоело гадать о том, кто убийца. За исключением бабушки и Анечки, каждый из нас, если вдуматься, мог оказаться им.
Кстати, об Анечке. Я давно заметил: стоит мне мысленно произнести ее имя, на секунду представить ее лицо, как я тут же начинал слышать аромат ее духов, ощущать исходящее от нее тепло и жалеть о том, что не настолько богат, чтобы жениться на ней. Она была очаровательна! Скорее полненькая, чем худенькая, невысокая, одетая в ослепительно-белую майку, подчеркивающую аппетитные формы, и короткие, туго обтягивающие бедра мягкие джинсы, она, казалось мне, была создана исключительно для того, чтобы лелеять и холить, одевать и…
Анечка шумно поднялась с кресла. Выгнула спинку и, ожидая, когда муж обратит на нее внимание, вопросительно посмотрела на него.
Виктор покосился в сторону коридора, где находился туалет, и отрицательно покачал головой.
– Ну как знаешь. А я пойду наверх, полежу. – Анечка сладко потянулась, оголив полоску кожи между майкой и выглянувшим из-за пояса краешком белых трусиков и не спеша направилась к лестнице.
По телевизору показывали очередное наводнение в Сибири. Какая-то река разрушила дамбу, после чего вышла из берегов и затопила маленький городок, что, по мнению московского корреспондента, говорило то ли о халатности местных властей, то ли о беспомощности правительства России, то ли обо всем сразу.
После ухода Анечки стало совсем скучно. Казалось, будто кресло, в котором она только что сидела, заняла старуха-хандра. Посмотрела на меня: кто тут самый грустный, не ты ли? – и, распустив длинные космы, навалилась тяжелой грудью, подобно тому как река на экране телевизора навалилась на ставший в одночасье беззащитным небольшой сибирский городок.
В общем, делать здесь мне стало решительно нечего. Я поднялся с кресла и, стараясь не потревожить задремавшего Максима Валерьяновича, направился к лестнице.
Когда я услышал доносящиеся снизу крики, стрелки на часах показывали без пяти минут пять. Я спустился в зал, и первым, кого увидел, был Рыльский. Беззвучно шевеля губами, он с растерянным видом стоял возле лестницы и смотрел на громко рыдающую Анечку.
Я спросил, что случилось.
Кивнув в сторону коридора, где находился кабинет дяди Толи, Рыльский предложил сходить посмотреть самому.
Я решил воспользоваться его советом. Несмотря на бабушкино требование оставаться при ней, прошел в коридор и открыл дверь кабинета…
Не скажу, что увиденное потрясло меня, скорее удивило. И расстроило.
На одном конце письменного стола, уронив голову на руку, рядом с которой лежал окровавленный нож, сладко сопел Романов, на другом – в неподвижной позе сидел Константин Худобин. Голова Константина была откинута назад, на спинку кресла, горло и грудь – залиты кровью.
Пока я осматривал кабинет, силясь понять, что тут произошло, подошла бабушка. Коснулась моего плеча рукой и тихо спросила, как я.
Я ответил: нормально.
– Правда, нормально? Не обманываешь?
– Правда. Со мной все хорошо.
Мне и вправду было настолько хорошо, что самому стало противно.
«Ведь это же человек!» – воззвал я к своей жалости.
Жалость спала.
«Родственник!»
«Дальний родственник, – сквозь сон поправила она. – Почти что дикий предок… Наплюй, не жалей».
А я и не жалел. Мне вспомнился другой случай… Как-то под моими окнами, на крыше стоящей рядом пятиэтажки, ворона убивала голубя. Голубь вертелся перед ней на одном крыле, а она то искоса поглядывала на него, то, подобно повару, вилкой пробующего отбивную на сковороде, тыкала в голубиный клубок клювом, отчего тот начинал вертеться быстрее, то отходила и как ни в чем не бывало чистила перышки. Секунд через двадцать еще раз оглядывала голубя, еще раз делала шаг навстречу, еще раз била клювом в облюбованное место… Так продолжалось несколько минут. Не выдержав издевательства над голубем, я отошел от окна. Стараясь выкинуть эту картину из памяти, задернул занавеску и стал думать о чем-то другом, приятном. Однако не тут-то было! Ворона в образе повара, пробующего вилкой отбивную, бередя душу, стояла перед глазами весь день, всю неделю, весь месяц…