Николай Александров – Тет-а-тет. Беседы с европейскими писателями (страница 30)

Вы пережили какие-то травмы в подростковом возрасте?

По-моему, в подростковом возрасте тяжело всем. Ведь взамен жизни в семье, с ее комфортом и безопасностью — если, конечно, она, как в моем случае, действительно была комфортабельной и безопасной, — взамен тебе необходимо приспособиться к жизни в большом мире, а это — место страшное. И переход, психологический переход от одного к другому, очень труден. Все это я испытал на себе, как и любой подросток. Но, как я уже сказал, в семье меня очень поддерживали, заботились обо мне, я чувствовал себя в безопасности. Знаете, я шучу, когда говорю, что для писателя это помеха. По-моему, счастливое детство — лучшая стартовая площадка, какую только можно себе представить. Тебе создают условия, в которых можно учиться, развивать свой талант и все такое. Я понимаю, что многие люди начинают писать в результате детской или подростковой душевной травмы или чтобы избавиться от воспоминания о тяжелой молодости и тому подобных вещах. Но сам я пишу не поэтому. Меня самого всегда немного удивлял тот факт, что я вообще пишу. Откуда берется этот импульс? Не знаю; он был всегда, с самого детства, я никогда не мог этого объяснить, но дело тут не в травмах — их у меня не было.

Кино оказало на вас влияние?

Наверное, на любого писателя моего поколения сильное влияние оказали кино и телевидение. В особенности на британских писателей, потому что в 60-е и 70-е годы телевидение в Британии было очень хорошим — людям из других стран иногда трудно бывает это понять. Действительно лучшие актеры, режиссеры, сценаристы в 60-е и 70-е работали на телевидении, так что стандарты были, конечно, чрезвычайно высокими. В общем, я… Именно так я познакомился с ранними работами таких людей, как Кен Лоуч и Стивен Фрире, таких сценаристов, как Деннис Поттер. Подобные вещи шли по телевизору всю неделю, и это было огромное преимущество. Даже Гарольд Пинтер писал телесценарии в начале 60-х. Пожалуй, наиболее серьезное влияние в те годы оказывалось на меня не напрямую, а через деда — он был настоящий энтузиаст «Записок о Шерлоке Холмсе», и по его совету я начал читать Конан Дойля. Так что я какое-то время был одержим Шерлоком Холмсом, хотя Конан Дойлю никогда не подражал — это, наверное, один из немногих писателей, которым я не подражал в том возрасте. А потом как-то вечером по телевизору показывали фильм Билли Уайлдера, «Частная жизнь Шерлока Холмса» — Билли Уайлдер в свое время отдал дань рассказам Конан Дойля. Я посмотрел это кино вследствие своего интереса к Шерлоку Холмсу, но фильм открыл мне глаза на новый мир поскольку был, на мой взгляд, окрашен в довольно необычные тона. Он был смешным, но при этом загадочным; смешным и загадочным, но еще и меланхоличным, романтическим. До того мне нечасто встречались такие комбинации разных настроений, разных интонаций в одном произведении. Я тогда очень увлекся Билли Уайлдером, его гениальными фильмами: «В джазе только девушки», «Квартира», «Бульвар Сансет». Таким образом я вошел в мир голливудской классики, про которую прежде почти ничего не знал. Это произошло в очень важный период, мне тогда было лет пятнадцать-шестнадцать, тот самый возраст, когда подобные вещи влияют на сознание сильнее всего. Билли Уайлдер стал для меня, по сути, богом — не только из-за той комбинации настроений, о которой я уже говорил, но и потому, что он — по-моему, один из величайших экспериментаторов XX века в области структуры повествования. Построение его сценариев, построение его фильмов настолько идеально, и оттого я всегда мечтал создать что-нибудь столь же идеальное по структуре, как фильм Билли Уайлдера — например, «Квартира».

Как родилась идея романа «Какое надувательство!»?

Как я уже упоминал, то, что ты смотришь в юности, то, что ты читаешь в юности, не проходит, остается с тобой на всю жизнь. Я прочел ряд великих книг, посмотрел ряд великих фильмов, когда мне было за тридцать или за сорок, но они не отпечатались в моем сознании так, как вещи, которые я посмотрел или прочел мальчиком, подростком. Лет в восемь или девять мы с матерью посмотрели по телевизору фильм под названием «Какое надувательство!» — очень плохой фильм по любым объективным меркам, но на восьмилетнего ребенка он производил весьма сильное впечатление. Поскольку это была комедия, ее показывали совсем рано вечером, потому-то я и смотрел, но на самом деле кино было довольно страшное — по крайней мере, мне оно показалось очень страшным. Некоторые образы оттуда не забылись и через двадцать лет. В то время не было видеоплееров или DVD; посмотришь кино по телевизору — и все, больше не увидишь, пока его снова не покажут. А этот фильм двадцать лет после того не показывали — какие-то законы не позволяли. Но я его запомнил навсегда, и название тоже запомнил. Так вот, прошло двадцать лет, и в конце восьмидесятых я задумал начать новый роман. Мне хотелось написать про Британию тех лет, про те перемены, которые произошли благодаря правительству Тэтчер. Эта фраза, «Какое надувательство!», внезапно пришла мне в голову как замечательное название для комического романа о тэтчеризме. И тут, по случайности или совпадению, называйте как хотите, этот фильм как-то днем показали по телевизору. Я посмотрел его еще раз, из любопытства: удастся ли вспомнить, почему этот фильм произвел на меня такое сильное впечатление в детстве. И внезапно весь сюжет романа, вся его структура словно ясно открылись мне: это должна быть готическая комедия, можно взять одно английское семейство и использовать его в качестве символа всего британского истеблишмента, правящего класса. Понимаете, тон, персонажи, структура романа — все это было уже запечатлено в этом фильме и в моих воспоминаниях об этом фильме, в воспоминаниях о том, насколько он меня в свое время поразил. Вот откуда, по сути, берутся романы — из сочетания памяти, идей по части сюжета и формы, но кроме того — и это не менее важно, — из совпадений, из того, что в один прекрасный день попалось тебе на улице, в книге, в газете, в телепрограмме.

Почему вы взялись за биографию Богарта и Стюарта?

Тогда я не знал… Я написал три биографии; одна — настоящая биография, серьезная, вот эта книга о Б. С. Джонсоне, британском авторе экспериментальных романов, о котором мне многие годы хотелось написать. На нее у меня ушло восемь или девять лет. Пожалуй, это одна из моих самых… в каком-то смысле, этой книгой я горжусь больше всего. Ну, а эти две книги, о Хамфри Богарте и Джеймсе Стюарте, их я написал по заказу, потому что тогда мне нужны были деньги. Что хорошего я могу про них сказать? Я поклонник Богарта и Джеймса Стюарта, писать эти книги было интересно. Кроме того, интересной задачей было правильно построить повествование, сжать чью-то жизнь до размеров ограниченного пространства — мне надо было уложиться в тридцать тысяч слов. Я воспринимал эту работу как практическое упражнение, как возможность написать о своих любимых фильмах в эссеистическом стиле, но это — не те книги… не то, о чем я часто задумываюсь.

Когда вы впервые столкнулись с творчеством Джонсона?

Я впервые открыл для себя Б. С. Джонсона, когда учился в университете. В то время я много читал Беккета — романы Сэмюела Беккета. Я уже не раз говорил, что открытия, которые человек делает в этом возрасте, поражают его сильнее всего; это те впечатления, которых позже уже не испытать заново. Я был одержим романами Беккета, сума по ним сходил. И вот однажды я увидел в магазине книгу автора по имени Б. С. Джонсон, о котором прежде никогда не слышал. Прямо на обложке была цитата из Сэмюела Беккета. Мне это показалось очень необычным — писателей, которых Беккет публично вот так хвалил, найдется немного. Мне стало очень любопытно, кто такой Б. С. Джонсон, и я купил книгу. Называлась она «Двойная бухгалтерия Кристи Малри» (Christie Malry's Own Double-Entry). Это замечательный роман — очень странный, отчасти пугающий, но прекрасный роман. Там речь о терроризме, о человеке, который считает, что общество настолько несправедливо и неправильно устроено, что для его улучшения годится любое насилие. До того я никогда не читал ничего подобного. И потом, меня поразила мысль о том, что этот писатель, как я узнал, всего десять лет как умер, а его книг уже было почти не достать. Я решил, что его окружает некая тайна: кто он был, почему его так быстро забыли, что с ним произошло, почему он покончил с собой. В то время найти информацию о Б. С. Джонсоне было очень трудно — интернета не было. Я читал его книги, когда удавалось их раздобыть — порой за большие деньги. Он настолько меня заинтересовал, что я понял: единственный способ как следует разузнать о нем — самому что-нибудь о нем написать. Тогда я связался с его родственниками, попросил разрешения взяться за биографию, и через несколько лет они согласились. Я понимал, что Б. С. Джонсон интересен мне, поскольку проза его экспериментальна, а авторов, пишущих экспериментальную прозу, в Британии немного. При этом его эксперименты были довольно… довольно смелыми. Они касались формы книг, самих книг как предметов. По его настоянию издатели вырезали в страницах его книг дыры, чтобы через них можно было прочесть о дальнейшем развитии событий. А как-то он уговорил издателей выпустить книгу в коробке, с непереплетенными главами, чтобы их можно было перетасовать, как колоду карт, и читать в каком угодно порядке. Опять-таки, двадцатилетним студентом я находился под сильным впечатлением от этих идей, считал их радикальными, интересными, необычными, тем-то они меня и привлекали. Позже, все больше читая его и размышляя, я понял, что интересен Б. С. Джонсон был не этим. По-настоящему интересно было, пожалуй, то, как он сочетал свои идеи — что книги должны быть оригинальны по форме, что их постоянно нужно изобретать заново, — то, как эти идеи (их можно скорее назвать европейскими, а не британскими) сочетались у него с британским социальным реализмом. Если вчитаться в его книги, то видишь, что на самом деле он описывает, основываясь целиком на личных чувствах, историю жизни определенной части британского рабочего класса в 30-е, 40-е, 50-е и 60-е годы. Поэтому книги его интересны как документы об истории общества, не только как эксперименты. Знаете, я считаю его писателем уникальным, писателем потрясающим, писателем замечательным, если не великим. Мне хотелось узнать о нем как можно больше — все, что только удастся.