Николай Александров – Тет-а-тет. Беседы с европейскими писателями (страница 12)

Интернет полон откликов на ваш роман, вас поздравляют с тем, что вы написали первое остросюжетное произведение, переход в эту жанровую нишу был осмысленным?

Да, это был вполне осмысленный шаг. Честно говоря, меня даже позабавило то, что «Кристиан Ланг» получил такие разнородные отзывы, особенно здесь, в Финляндии. Ведь у меня к тому времени уже был свой читатель, потому реакция на этот роман была порой диаметрально противоположной. Некоторые говорили: «Ну, наконец-то ты написал достойный роман», другие же укоряли, что предыдущие романы были теплее, душевнее, а этот — холодный и отталкивающий. Это крайние оценки. Но то, что я написал подобный роман, не было для меня неожиданностью. Это было осмысленное решение. Я всегда был большим любителем триллеров и детективов, и, если бы я смог, я написал бы такой роман еще. В то же время хочется отметить, что детективная составляющая «Ланга» не является ведущей, не стоит ее переоценивать. «Ланг» прежде всего экзистенциальный роман, во главе которого стоят характеры. И если рассматривать его как детектив, то ведь убийство так и остается нераскрытым. Поэтому для меня это прежде всего экзистенциальный роман, а не детектив.

В молодости я читал много «жесткой» американской литературы, несколько старомодного поп-фикшна 50–70-х годов, откуда черпали свои образы Квентин Тарантино и другие режиссеры того времени, таких писателей, как Дэшил Хэммет, Раймонд Чандлер Росс Макдональд. И поэтому в «Ланге» гораздо больше черт «фильма нуар», чем детектива, их я поместил туда намеренно. Мне хотелось написать книгу в стиле «фильм нуар», где было бы много теней, мрачного освещения и какая-нибудь мелодрама. И я с большим удовольствием написал бы еще один такой роман, правда, если получится.

Но может быть, Ланг — это обман, и никакого убийства не было, и Сариты тоже не было, и все это лишь результат мании преследования?

Да. Так и было задумано, я хотел, чтобы роман был многозначным. И конец у него открытый, я абсолютно согласен. Я принимаю такую трактовку. Единственное, что я мог бы еще добавить, это что когда я писал этот роман и уже заканчивал, то боялся, как примут его в Швеции — мои книги издаются также и там, — ведь литературный мир Швеции совсем иной, и я боялся, что феминистки сочтут этот роман шовинистским и раскритикуют. Однако получилось так, что, когда он вышел, женщины-критики подошли к нему очень серьезно и вдумчиво, конечно, были и критические отзывы, но они были очень обоснованные и глубокие. Зато полной неожиданностью стало то, что многие мужчины возненавидели этот роман, и я вначале даже не мог понять, почему. Но потом я понял, что мужчина изображен в этом романе жалким в сексуальном смысле, и для многих мужчин моего возраста такой образ тяжело принять. 06 этом я совсем не думал, когда писал. Так часто бывает, что в процессе работы над рукописью боишься той или иной реакции, а потом оказывается, что такой реакции совсем нет, зато вдруг возникает что-то совсем неожиданное, чего никак не ожидал. И именно это произошло с «Лангом» в Финляндии и Швеции.

Я хотел бы еще добавить. Сарита, если все же считать, что ома была на самом деле, а не только призраком, то, на мой взгляд несмотря на то, что она никак не может вырваться из этой разрушающей ее связи со своим бывшим мужем, она все же внутренне и духовно сильнее по сравнению с двумя мужчинами.

В ней ощутим образ роковой женщины, так что он даже кажется литературным.

Да, я согласен с вами.

В русском переводе книгу назвали «Кристиан Ланг — человек без запаха». Невольно возникают ассоциации с романом Роберта Музиля «Человек без свойств». Насколько коннотации справедливы?

Нет, это, конечно, языковая игра. Русское название взято из одной реплики, которая присутствует в романе. Сарита говорит Лангу, что ты ничем не пахнешь, ты — человек без запаха. И конечно, я знал и тут же вспомнил Музиля и его роман «Человек без свойств», но большого значения у этой реплики нет, это просто игра.

Кто вам ближе как писатель, Кристиан Ланг или Конрад Вендель?

Я сам некая смесь их обоих. Но надо признать, что я вообще склонен примерять на себя костюм неудачника, лузера, и в реальной жизни тоже, хотя он мне, возможно, совсем не идет. В романе «Ланг» есть такая сцена в самом начале, когда Вендель заимствует у Ланга статью, в которой последний пишет о романах Венделя, и я при написании этой сцены взял выдержки из самых разгромных рецензий на мои собственные романы, ключевые фразы, но затем, конечно, воображение разыгралось, и стиль Ланга еще более жестокий, я таких рецензий никогда не получал. Поэтому я сказал бы, что как реалист и как эпический писатель я больше похож на Венделя, но в какой-то степени я хотел бы быть таким же, как Ланг, по крайней мере как писатель, необязательно быть таким же в отношениях с женщинами, но как писатель — да.

Я мог бы еще рассказать об одном анекдотичном случае, если можно.

С писательством связано много абсурда, даже бурлеска, который часто вызван всеобщей коммерциализацией литературы. В середине 90-х годов, когда вышел в свет мой первый роман, у меня был в Швеции другой издатель, не тот, что сейчас, он был абсолютно уверен в успехе моего романа и заказал таких двухметровых Челей из картона, которые стояли потом в книжных магазинах в качестве рекламных колонн. А потом случилось так, что самая крупная газета Швеции «Dagens Nyheter», у которой самый большой в Швеции тираж, около полумиллиона, опубликовала рецензию, в которой автор рецензии признавался, что никогда раньше не читал столь честолюбивого и в то же время столь скучного романа. Мое счастье, что я в то время не жил в Швеции, потому что после такой рецензии я бы чувствовал себя очень глупо, разгуливая по городу и глядя на свои огромные картонные изображения.

Насколько близок вам сам кризис Кристиана Ланга? Не боитесь думать о смерти?

К сожалению, наверное, близок, но, возможно, не в такой степени, не так по-детски. Но я абсолютно согласен с тем, что Ланг воспринимает все не совсем адекватно. Вероятно, каждый человек начинает в определенный момент сознавать, что он смертен. Некоторые, скажем так, не очень умные люди умудряются избегать этой мысли довольно долго и в возрасте 90 лет вдруг с удивлением узнают, что скоро умрут. Для других осознание смерти наступает где-то в промежутке между 20- и 30-летним возрастом. У Ланга все это связано еще с кризисом среднего возраста. И я согласен, что он ведет себя как ребенок. Но все же надо помнить, воспитанником какой культуры он является, и это один из главных моментов в книге, и не только для меня лично, а в целом для всего поколения. Потому что в современной культуре, которая поклоняется молодости, успешности и постоянной включенности в процесс, поклоняется страстно, для такого живого человека, как Ланг, находящегося в центре этой культуры, невыносима мысль о том, что он смертен, это равнозначно поражению. Потому что вся жизнь Ланга и вся сущность этой культуры заключается в демонстрации фасада, в отшлифовке красоты и успешности.

Я хотел бы добавить еще немного от себя. Меня лично в некотором смысле спасло то, что я довольно-таки рана по современным меркам, стал отцом. А когда живешь все время рядом с подрастающим поколением, видишь, как они меняются и взрослеют, становясь старше, вначале подростками, а потом и молодыми людьми, ты как бы постоянно крепко держишься за жизнь, не останавливаешься на месте, не остаешься наедине со своим возрастом. Я совершенно уверен, если бы я остался холостяком, то по-прежнему сидел бы в кабаках и ночных клубах и стал бы абсолютно таким же, как Ланг. Учитывая еще и то, что я в юности мечтал стать рок-музыкантом, для которых иллюзия вечной молодости является некой константой существования.

Но Кристиан Ланг был женат, и не единожды?

Да, несколько раз. Я же по-прежнему живу со своей первой женой.

В нем есть такая черта, правда, я не знаю, есть ли такое понятие, но вот бывают серийные убийцы, значит, может быть и такой серийный муж. У сорокалетнего Ланга есть уже все симптомы этого состояния.

Тогда это еще и история о том, чем кончается подобного рода жизнь.

Необязательно. Мы живем… Один критик сказал однажды, что в этом романе есть даже некий привкус античности. Это связано с тем, что видимое зло получает наказание. Если считать, что Сарита была все же реальным героем, то в конце она не получила того, чего заслуживала. Но в этом и состоит определенная интрига этого романа: если ты выходишь на неправильную тропу, избираешь не тот путь, то наказание непременно последует. Это такой классический и очень нравственный, я бы даже сказал, очень наставленческий подход. Хотя про современный мир можно было бы написать другой роман, в котором герои совершают целую кучу преступлений и ошибок, а в конце спокойно удаляются, становясь все более богатыми, и все было бы хорошо.

Небольшой комментарий. Можно сказать и по-другому, многие говорят о настоящем как о времени, где нет морали, где правят наглые, беззастенчивые люди. Но если заглянуть поглубже в историю, то станет ясно, что такое утверждение очень поверхностно. Правда заключается в том, что беспринципные и аморальные люди существовали всегда, их деятельность меняется со временем и зависит от той эпохи, в которой они живут, но такие люди существовали всегда. И когда во время публичных обсуждений здесь, в Финляндии, да и в Швеции тоже, кто-нибудь заявляет, что наше время — самое аморальное, я в этом совсем не уверен. Просто у некоторых людей есть такая черта беспринципности и аморальности, но так было всегда.