Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 40)
Его драматургия оказала самое серьезное влияние на Грибоедова, его талант в полной мере оценил Пушкин, который в пору Арзамасской юности собирался «лоб угрюмый Шаховского клеймить единственным стихом», а впоследствии, может быть, именно у него заимствовал фамилию для героя своего романа в стихах — в комедии Шаховского «Не любо не слушай, а лгать не мешай» персонажи неоднократно поминают некоего отсутствующего Онегина. Наконец, салон Шаховского во главе с актрисой Екатериной Ивановной Ежовой был одним из самых известных в театральном Петербурге.
«Его сожительница Ежова, — вспоминает Вигель, — каждый вечер принимала у себя актрис, танцовщиц и воспитанниц театральной школы; преимущественно последних, чтобы дать им более ловкости в обращении. Несколько пожилых и большая часть молодых людей Петербурга добивались чести быть принятыми в ее салон. Освещение его и угощение, по крайней мере чашкою чая, сопряжены были с издержками. Какими средствами вознаграждала она себя за них, мне неизвестно».
Весьма прозрачный намек Филиппа Филипповича Вигеля подтверждается и некоторыми высказываниями других современников, в частности, Грибоедова, частого посетителя этого дома, что, конечно, сказывалось на репутации князя, хотя вроде бы и соответствовало образу «колкого Шаховского». Однако существуют и другие свидетельства. «Живучи у него на даче, — пишет в своих записках Каратыгин, — и после часто бывая у него, я имел случай коротко познакомиться и с его характером и вообще с домашним его бытом. Князь был необыкновенно богомолен: ежедневно целый час он не выходил из своей молельни, где читал молитвы и акафисты и делал обычное число поклонов; так что на верхней части лба у него постоянно было темное пятно вроде мозоли. Впрочем, это гимнастическое упражнение было, вероятно, полезно при его тучности и сидячей жизни… Катенин и Грибоедов были тогда большие вольнодумцы и любили подтрунивать над князем на счет его религиозных убеждений; тут он выходил из себя, спорил до слез — и часто выбегал из комнаты, хлопнув дверью».
В 1818 году Степан Петрович Шевырев, которому исполнилось тогда 12 лет, был отдан в Московский университетский пансион. Он окончил его 4 года спустя, его имя значилось первым в списке выпускников. В 1823 году Шевырев поступил в Московский архив Министерства иностранных дел и присоединился к архивным юношам, молодым московским литераторам, составляющим кружок любомудров — Веневитинову, братьям Киреевским, Кошелеву и др., тогда же он познакомился с М. П. Погодиным, дружбу с которым сохранил до самой смерти.
Он занимается литературой, изучает философию Шеллинга, пишет теоретические и критические статьи, в том числе и разбор 2 части «Фауста», заслуживший похвалу Гете, публикует стихотворения и переводы, в частности, прозаический перевод «Конрада Валленрода» Адама Мицкевича. В 1829 году Шевырев принял предложение княгини Зинаиды Александровны Волконской заняться воспитанием ее сына и отправился в Италию.
Шевырев принялся штудировать европейские, прежде всего итальянские, литературу и искусство, продолжал присылать свои стихотворения и заметки в русские журналы и, вернувшись в 1833 году в Россию, начал преподавать в Московском университете. Он читал начальные курсы по теории и истории поэзии, позже послужившие основой его трудов «История поэзии» и «Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов», а также курс по истории русской словесности и вскоре был назначен деканом.
Нельзя сказать, чтоб Шевырев был блестящим лектором, хотя и не стоит умалять его значение: «Лекции Шевырева, — вспоминал Василий Осипович Ключевский, — производили на меня глубокое, неизгладимое впечатление, и каждая из них представлялась мне каким-то просветительским откровением, дававшим доступ в неисчерпаемые сокровища разнообразных форм и оборотов нашего великого и могучего языка». Однако в целом о лекторском таланте Шевырева большинство слушавших его высказывались весьма иронически. «Шевырев любил фразы, — писал Александр Николаевич Афанасьев, — он говорил красно, часто прибегая к метафоре, голосом немного нараспев, особенно неприятно читает он или, лучше сказать, поет стихи. Иногда он прибегал к чувствительности: вдруг среди умиленной лекции появлялись на глазах слезы, голос прерывался, и следовала фраза: „Но я, господа, так переполнен чувствами… слово немеет в моих устах…“, — и он умолкал минуты на две».
«Основа недостатков Шевырева, — вспоминает С. М. Соловьев, — заключалась в необыкновенной слабости природы, природы женщины, ребенка, в необыкновенной способности опьяняться всем, в отсутствии всякой самостоятельности. Нельзя сказать, чтобы он вначале не обнаружил и таланта, но этот талант дан был ему в черезвычайно малом количестве, как-то очень некрепко в нем держался, и он его сейчас израсходовал, запах исчез, оставив какой-то приторный выцвет. Шевырев как был слаб перед всяким сильным влиянием нравственно, так был физически слаб перед вином, и как немного охмелеет, то сейчас растает и начнет говорить о любви, о согласии, братстве и всякого рода сладостях; сначала в молодости это у него выходило иногда хорошо, так что однажды Пушкин, слушавший оратора, проповедующего довольно складно о любви, закричал: „Ах, Шевырев, зачем ты не всегда пьян!“»
Как преподаватель Шевырев сильно уступал в популярности другим профессорам Московского университета, например, Грановскому, что явно задевало его. Самолюбие его вообще сказывалось очень часто и многим современникам внушало острую антипатию.
писала о нем Каролина Павлова. Славянофильские же взгляды Шевырева, — но без глубины наиболее ярких представителей славянофильства, — также не прибавляли ему популярности, а самолюбие и вспыльчивость сослужили плохую службу.
В 1857 году на заседании совета Московского художественного общества Шевырев повздорил и подрался с Бобринским как раз на почве споров о патриотизме. Кончилось это для него весьма плачевно: Бобринский повредил ему ребро, а царь уволил от должности профессора.
«С ума ты сошел, милый Шишков; ты мне писал несколько месяцев тому назад: милостивый государь, лестное ваше знакомство, честь имею, покорнейший слуга… так что я не узнал моего царскосельского товарища. Если заблагорассудишь писать ко мне, вперед прошу тебя быть со мною на старой ноге. Не то мне будет грустно. До сих пор жалею, душа моя, что мы не столкнулись с тобою на Кавказе; могли бы мы и стариной тряхнуть, и поповесничать, и в язычки постучать. Впрочем, судьба наша, кажется, одинакова и родились мы видно под единым созвездием», — писал Пушкин в 1824 году Александру Ардалионовичу Шишкову.
Александр Ардалионович Шишков, с коим Пушкин подружился еще в бытность свою в Лицее, был родным племянником Александра Семеновича Шишкова, известного адмирала и писателя, министра народного просвещения и президента Российской академии. Знавший Шишкова-младшего Константин Степанович Сербинович называет его «другом Пушкина и подражателем ему не только в стихах, но и в юношеских увлечениях, — чем дядя был очень недоволен».
Шишков воспитывался с братом своим в доме дяди-адмирала под надзором души в нем не чаявшей тетки, первой жены адмирала, Дарьи Алексеевны Шишковой. «Блистательный и очаровательный мальчик, — писал Сергей Тимофеевич Аксаков, — он много возбуждал великих надежд своим рановременным умом и яркими признаками литературного таланта». Он с детства знал несколько европейских языков, увлекался литературой и театром, а службу начал уже в 1806 году в Коллегии иностранных дел.
Несмотря на явное неудовольствие дяди, со статской службы Шишков уволился и поступил в армию. В 1815 году он участвовал в заграничном походе, будучи поручиком Кексгольмского полка, а в 1816 году был определен в Гренадерский полк, стоявший в Царском Селе. К этому времени относится знакомство Шишкова с Пушкиным и другими лицеистами. В 1817 году Шишков уже штаб-ротмистр Литовского уланского полка, в котором прослужил недолго.
Картежник и бретер, за какой-то проступок он был переведен на Кавказ под начальство генерала Ермолова. Он принимал участие во множестве дел в Чечне и Дагестане, сочинял стихи, которые составили его сборник «Восточная лира», вышедший в 1824 году, писал заметки «Перечень писем из Грузии», работал над поэмами в байроновском духе.
Поссорившись с Ермоловым, Шишков перевелся на Украину в Одесский пехотный полк, женился на дочери отставного поручика польских войск Текле Твердовской, похитив невесту у родителей. По подозрению в участии в деле декабристов был заключен в Петропавловскую крепость, однако на другой же день был освобожден.
В 1827 году Шишкова вновь судили за возмутительные стихи и перевели в пехотный Вильгельма Прусского полк. Наконец, в 1829 году «за нетрезвое поведение и произведенную ссору с отставным офицером» Шишков был вновь предан суду, под которым и находился до отставки, последовавшей «за неприличные званию офицерскому поступки».
В столицах Шишкову было жить запрещено, и он поселился в Твери. Он продолжал заниматься литературой, писал стихи и переводил. В 1828 году вышел его поэтический сборник «Опыты», а в 1831 — сборник переводов из Шиллера, Тика, Вернера и других немецких драматургов под заглавием «Избранный немецкий театр».