Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 21)
В нем было много трогательно-нескладного, и в характере, сочетавшем в себе необыкновенную доброту и преданность с неожиданными вспышками гнева, и во внешности: в странной, долговязой, неловкой фигуре. Однако в почти епиходовском комизме случавшихся с ним историй (начиная с неудачной попытки утопиться в лицейском пруду, до скандального финала его лекций в Париже, когда распалившийся Кюхельбекер в порыве ораторского вдохновения опрокинул с кафедры лампу и чуть не устроил пожар) было и нечто трагическое, не позволяющее легко относиться ни к его личности, ни к его жизни.
Судьба зло шутила с Кюхельбекером, как будто целенаправленно нанося удары. В 1807 году в возрасте 10 лет он тяжело заболел. После болезни навсегда остались глухота на левое ухо, какие-то странные подергивания всего тела, нервические припадки и связанная с этим невероятная вспыльчивость. Собственно говоря, участие Кюхельбекера в событиях 14 декабря и поведение его на Сенатской площади — что впоследствии самому Вильгельму Карловичу представлялось кошмарным сном — также по большей своей части объясняются его болезненно-сложной душевной организацией. Одиночное заключение, каторга окончательна подорвали его здоровье. К последним годам жизни он практически ослеп. Несчастия, которые на него обрушивала судьба, касались даже мелочей. «Сегодня в ночь меня обокрали, — записывает Кюхельбекер в дневнике 16 апреля 1841 года, — отбили замок у амбара и унесли четыре серпа, полкожи сыромяти, 13 фунтов масла и потник».
Трагическая тяжесть ощущается и в громоздких сломах слога и ритма его стихотворений, и в поэтическом мире его лирики вообще, которую иначе как серьезной и не назовешь. Символично, что одно из первых стихотворений Кюхельбекера называется не по-юношески строго и весомо — «Бессмертие есть цель жизни человеческой». Образ Дон Кихота соединялся в нем с образом библейского Иова, детская непосредственность с пережитой философией страдания. «С неделю у меня чрезвычайно живые сны, — записывает Кюхельбекер в своем дневнике. — в предпрошедшую ночь я летал или, лучше сказать, шагал по воздуху, — этот сон с разными изменениями у меня бывает довольно часто, но сегодня я видел во сне ужасы, и так живо, что вообразить нельзя. Всего мне приятнее, когда мне снятся дети: я тогда чрезвычайно счастлив и с ними становлюсь сам дитятью».
Жизнь дарила Кюхельбекеру не слишком много радости, заставляя особенно остро чувствовать смысл, скрытый для очень многих людей. «Если бы страдания, — писал Кюхельбекер, — и не имели другой пользы, а только бы приучали охотнее умирать, — и то должно бы благодарить за них Создателя».
«Он был мягкою и уступчивою личностью и сердечно благородной натурой… Никакой заносчивости и гордости. Всегда был полон готовности сделать что-либо хорошее, но вместе с тем и всегда был полон достоинства», — писал о Михаиле Александровиче один из современников.
В этом скромном, уступчивом человеке, мягкость которого, казалось, еще более подчеркивали очки (он страдал глазами и к 25 годам практически ослеп на правый глаз), соединялись поэт, ученый-естественник, историк, фольклорист. Киев и Москва, Россия и Малороссия органично сочетались в его жизни, взаимодополняя друг друга.
Михаил Александрович Максимович родился на Украине в Полтавской губернии, отец его принадлежал к старинному дворянскому роду, мать происходила из семьи Тимковских, многие из которых были известны в литературных кругах.
В 1819 году Максимович поступил в Московский университет на словесное отделение, однако спустя два года перевелся на физико-математическое и стал заниматься под руководством профессора Михаила Григорьевича Павлова ботаникой, интерес к которой определился у Максимовича еще в детстве.
Но словесности Максимович не оставил. Участник Раичевского кружка, постоянный посетитель дома Николая Полевого, знакомый В. Ф. Одоевского, Киреевских, Надеждина, Погодина, он печатал свои статьи в «Телескопе», «Московском телеграфе», альманахе «Урания», издавал уже в 30-е годы свой альманах — «Денница», писал стихи, правда, не пользовавшиеся особым успехом, собирал народные песни (в частности, в 1827 году вышел его сборник «Малороссийских песен»). Максимовича высоко ценили Орест Сомов, Гнедич, Дельвиг, Гоголь, Шевченко, Мицкевич, Пушкин.
С неменьшим уважением относились к нему в научном мире. С 1826 года Максимович преподает в Московском университете, где руководит кафедрой ботаники, заведует ботаническим садом и гербарием, издает научные труды («Список московской флоры», например). О его лекциях с восторгом отзывался Герцен, слушавший Максимовича в университете. Его даром слова восхищался граф Уваров. Кстати, именно Максимович первым ввел такие ботанические термины, как особь и сложноцветный.
В 1834 году Максимович уезжает из Москвы. Поддавшись на уговоры Гоголя, при содействии Вяземского и Жуковского, он был назначен профессором русской словесности в университет св. Владимира в Киеве. Он преподает, создает курс истории древней русской словесности, переводит «Слово о полку Игореве», пишет критические статьи о русских и украинских авторах, ведет обширнейшую переписку (круг его знакомых был просто необъятен) и не менее обширную общественную деятельность. К концу жизни он состоял членом 21 организации самого разного рода.
Этот мягкий и не обладавший сильным здоровьем человек сделал за свою жизнь невероятно много. Поэтическое вдохновение, не принесшее ему признания в поэзии, в полной мере проявилось в других занятиях, делая его, по справедливому выражению современника, «поэтом науки».
Алексей Федорович Мерзляков родился в 1778 году в семье мелкого провинциального купца и первоначальное образование получил в Пермском народном училище. Тринадцати лет он написал оду на мир с Швецией, которая попала в Петербург и обратила на себя внимание. Стихотворение было опубликовано в журнале «Российский магазин», а автор переведен в Москву, в университетскую гимназию. Дальнейшее образование Мерзляков получил в Московском университете, который закончил в 1799 году с золотой медалью и с которым была прочно связана вся его последующая жизнь до самой смерти в 1830 году.
Год от года он восходил по ступеням университетской иерархической лестницы, был кандидатом, магистром, доктором, ординарным профессором и, наконец, деканом. Читал лекции по критике и теории изящной словесности. «Он был человек несомненно даровитый, — вспоминал Дмитрий Николаевич Свербеев, — отличный знаток и любитель древних языков, верный их переводчик в стихах, несколько напыщенных, но всегда благозвучных, беспощадный критик и в этом отношении смелый нововводитель, который дерзал, к соблазну современников, посягать на славу авторитетов того времени, как, например, Сумарокова, Хераскова, и за то подвергался не раз гонению литературных консерваторов… У Мерзлякова было более таланта, чем постоянства и прилежания в труде. В его преподавании особенно хромал метод. К своим импровизированным лекциям он, кажется, никогда не готовился».
Импровизационность, порыв вообще были свойственны Мерзлякову, правда, проявлялись далеко не всегда. Угрюмый и неловкий в чужой ему обстановке светского общества, он преображался в товарищеском кругу. «Алексей Федорович острил беспрестанно, — вспоминал о нем Жихарев. — Нет человека любезнее его, когда он нараспашку». Этот же дар ощутим и в творчестве Мерзлякова. Он много переводил, писал оды на случай, но настоящим поэтом становился лишь тогда, когда ему удавалось и в лирике «быть нараспашку», — прежде всего в своих знаменитых песнях «Среди долины ровныя…», «Что же ты голубчик…», «Не липочка кудрявая…» и др. «Это был талант мощный, энергический, — писал о Мерзлякове Белинский, — какое глубокое чувство, какая неизмеримая тоска в его песнях! как живо сочувствовал он в них русскому народу и как верно выразил в их поэтических звуках лирическую сторону его жизни! Это не песенки Дельвига, это не подделки под народный такт — нет: это живое, естественное излияние чувства, где все безыскусственно и естественно». «Песни Мерзлякова дышат чувством», — замечал Александр Бестужев, их «поют от Москвы до Енисея», — писал один из критиков 30-х годов. О популярности песен Мерзлякова свидетельствует такой, например, факт. Караульные Петропавловской крепости фейерверкер Соколов и сторож Шибаев «были хуже немых, — вспоминает декабрист барон Розен, — немой хоть горлом гулит или руками и пальцами делает знаки, а эти молодцы были движущиеся истуканы… Однажды запел я „Среди долины ровныя на гладкой высоте…“, при втором куплете слышу, что мне вторит другой голос в коридоре за бревенчатой перегородкой; я узнал в нем голос моего фейерверкера… Еще раз повторил песню, и он на славу вторит ей с начала до конца. Когда он через час принес мой ужин… я поблагодарил его за пение, и он решился мне ответить… С тех пор мало-помалу начался разговор с ним».
Последние годы жизни Мерзляков провел в бедности. Он с горечью писал Жуковскому, прося заступничества и денежной помощи: «Право, брат, старею и слабею в здоровье, уже не работается так, как прежде, и, кроме того, отягчен многими должностями по университету: время у меня все отнято должностью, или частными лекциями, без которых нашему брату-бедняку обойтись неможно; а дети растут и требуют воспитания. Кто после меня издать может мои работы и будут ли они полезны для них, ничего не имеющих».