Николас Старгардт – Свидетели войны. Жизнь детей при нацистах (страница 93)
Сотрудники службы UNRRA в британской зоне обычно ограничивались прочесыванием немецких детских домов и попечительских заведений, но крайне неохотно вели поиски в других местах. В частности, они старались не углубляться в дела, связанные с усыновлением или передачей на воспитание, и обычно выступали против повторного изъятия детей из благополучных семей, опасаясь спровоцировать этим новые эмоциональные потрясения. Как и предсказывали эсэсовские специалисты по расовым вопросам, дети младшего возраста нередко успешно интегрировались в новые семьи и искренне любили своих новых «родителей», которые, в свою очередь, отказывались верить, что их «этнический немецкий сирота» на самом деле был поляком или чехом. В некоторых случаях дети сами приходили в ужас, когда им говорили, что они не немцы. В течение многих лет письма и фотографии, присылаемые польскими матерями в немецкие приемные семьи, могли оставаться без ответа [14].
Даже когда приемные матери спокойно реагировали на слова сотрудников Красного Креста о том, что их сыновей или дочерей на самом деле похитили из Польши, для ребенка это могло стать немалым потрясением. В 1942 г., когда отца Алуси Виташек арестовали и казнили, а мать отправили в женский концлагерь Равенсбрюк, ей было пять лет. В ноябре 1947 г. ей было десять, и она жила в немецкой семье. Приемная мать, фрау Даль, решила вернуть ее в Познань к родной матери, братьям и сестрам. Алуся не знала польского языка и могла разговаривать только со своей восьмилетней сестрой Дарийкой, которая также прошла через детские дома организации «Лебенсборн» в Лодзи и Калише. В Познани сверстники-поляки дразнили обеих девочек немками. Чувствуя себя чужими в собственной семье, Алуся и Дарийка Виташек сбежали на вокзал в надежде вернуться в Германию. Их поймали и вернули домой. Алуся так никогда и не смогла избавиться от характерного немецкого акцента [15].
После того как немцы 9 июня 1942 г. сровняли с землей Лидице в отместку за убийство Рейнхарда Гейдриха, 105 лидицких детей отправили для расовой проверки в Лодзь. Четверо из этих чешских детей – Анна, Мария и Вацлав Ганф и их восьмилетняя кузина Эмилия – были из одной семьи. Анна вернулась на родину первой. Ее немецкие родители, которые до сих пор относились к ней вполне хорошо, просто дали ей денег на проезд и отправили в Дрезден. В суматохе на вокзале Дрездена ее заметил дружелюбный чешский рабочий, который поддержал ее и обратился к чешским властям. Отца Анны расстреляли в Лидице во время массовой бойни 9 июня, а мать умерла в Равенсбрюке. Но за ней приехал дядя. Поскольку все это время она поддерживала связи со своей сестрой Марией и кузиной Эмилией, она смогла указать чешским властям, где они находятся. Увезти Эмилию из благополучного и привилегированного дома Кукуков оказалось гораздо легче, чем разлучить Марию с немецкой семьей, которая обращалась с ней как с бесплатной домашней прислугой. Приемная семья очень постаралась вбить Марии в голову всю глубину ее чешской неполноценности. Прошло немало месяцев, прежде чем она перестала вздрагивать за столом во время еды. Но к 1947 г. она нашла в себе мужество дать показания на Нюрнбергском процессе над чиновниками СС по вопросам расы и переселения [16].
О том, как важно привлекать к работе специалистов, говорящих на нужных языках, особенно хорошо свидетельствовала история поисков последнего из детей Ганф. Вацлава, младшего брата Марии и Анны, переводили из одного детского дома в другой, но везде он отказывался учить немецкий язык и нередко терпел побои персонала. Чешская команда, опрашивавшая польского мальчика по имени Янек Венцель, заподозрила, что он не тот, кем кажется. Все стало на свои места, когда они начали петь чешскую детскую песенку «У меня есть кони, черные кони». Лицо мальчика просияло, и он со смехом подхватил по-чешски следующую строчку: «Черные кони мои!» Из всех лидицких детей расовую проверку прошли всего лишь семеро, и только 17 из 105 изначально вывезенных детей удалось найти после войны: большинство остальных были убиты или умерли в лагерях. Истории семейных воссоединений представляли собой скорее исключение, чем правило. К сентябрю 1948 г. Международной службе розыска удалось найти и вернуть родным только 844 из 21 611 детей, значившихся в ее учетных записях [17].
Британские сотрудники службы поиска детей стремились прежде всего репатриировать детей в Восточную Европу. Это была общая политика союзников: советских граждан первыми отправляли обратно (по прибытии они сразу попадали в «фильтрационные лагеря», где НКВД проверял их на предмет коллаборационизма). Кроме того, западные державы стремились отправить перемещенных «домой», чтобы избавиться от административных проблем. С началом холодной войны и послевоенного экономического бума политика союзников изменилась: британцы и американцы стали рассматривать оставшихся перемещенных не как проблему, а как трудовой ресурс. Если раньше британцы пытались оградить польских детей от антикоммунистических взглядов взрослых перемещенных, которые могли отговорить их от возвращения домой, то во время холодной войны они уже крайне неохотно помогали Роману Грабарю, возвращавшему детей по другую сторону «железного занавеса» [18].
Янина Пладек встретила окончание войны в Вестерстеде, красивом средневековом городке в Аммерланде между Бременом и голландской границей. Бежав из Польши от наступающей Красной армии, ее родители вступили в местную баптистскую общину и поселились на ферме. Но община приняла Янину неприветливо, и она не смогла найти там друзей. Помощь пришла со стороны Британии: поскольку в Вартеланде отец Янины работал на немцев, и их семья была зарегистрирована в немецких общенациональных списках, ее младшего брата призвали в вермахт. Он попал в плен к англичанам, а через некоторое время сражался в составе польского корпуса. Теперь Янина отправилась в местный лагерь для перемещенных и воспользовалась этой связью, чтобы получить льготы для переезда в Британию [19].
В феврале 1945 г., через месяц после освобождения Варшавы, Янина Давид вышла из укрытия. Она воссоединилась с Эриком, верным немецким мужем Лидии, давней пассии ее отца. В хаосе, воцарившемся после восстания и разрушения города, Лидия и ее последний любовник-немец пропали, и Эрику пришлось обыскать множество приютов, прежде чем он смог найти монастырскую школу Янины. Девочка разрывалась между Эриком и его сыновьями, к которым успела крепко привязаться за те месяцы, пока пряталась в их квартире, и своей уцелевшей семьей – двумя кузенами, которых совсем не любила. Кузены пришли в ужас, узнав, что она приняла христианскую веру, и спрятали серебряный медальон, подаренный ей сестрой Зофьей, но еще больше Янину оскорбляли их навязчивые разговоры о наследстве и истребовании имущества. В конце концов, когда ей исполнилось пятнадцать, они разрешили ей жить одной, и летом 1945 г. Янина вернулась в свой родной город Калиш, сняла там комнату и стала дожидаться возвращения отца. Кузены платили за комнату и за школу, когда осенью снова начались занятия, а Янина каждый день торопилась после уроков домой, чтобы проверить, есть ли какие-нибудь новости. Она знала, что отец пережил окончательную ликвидацию Варшавского гетто, и в последний раз слышала год назад – от Эрика, – что он попал в лагерь под Люблином [20].
Однажды, как это часто бывало прежде, Янина пошла в кинотеатр, не проверив заранее программу. И пока люди вокруг нее плакали, теряли сознание и громко молились, она сидела, стиснув зубы и внутренне похолодев. В тот вечер в кинотеатре показывали советский фильм об освобождении Майданека, лагеря, где держали ее отца. Как она написала позднее, увиденное отняло у нее последнюю детскую мечту: теперь она была уверена, что Бога не существует. Летом 1946 г. она встретила в городской библиотеке сокамерника своего отца, который рассказал, что ее отец не выжил. И все же она не могла до конца осознать его смерть [21].
Янина оставила Калиш с его шумными улицами и нашла убежище в загородном домике, в котором провела с родителями последнее лето перед войной. День за днем она принимала солнечные ванны в купальнике, который последний раз надевала, когда ей было десять лет, и прокручивала в голове увиденные в кино картины ночного лагеря смерти, пока ей не удалось постепенно заменить их воспоминаниями о жизни в гетто: «наша старая комната, госпожа Краут и ее муж, Рахиль, Шереки, Ботусы, улицы, толпы и ворота Умшлагплаца», в которые (Янине пришлось это признать) не прошла она одна. «Медленно, по одному слову, по одной мысли за раз я начала осознавать невыразимое: мои родители умерли». И хотя после этого она почувствовала, что готова покинуть летний домик и Польшу, потребовались десятки лет странствий по Франции, Австралии и Великобритании, прежде чем она нашла для себя постоянный дом. И только тогда она решила рассказать свою историю на своем четвертом (как минимум) языке, английском [22].
14 августа 1945 г. с аэродрома Рузине в западной части Праги вылетела дюжина бомбардировщиков «Ланкастер», увозивших в Британию первые три сотни мальчиков и девочек. Всего в Британию переправили более 700 выживших в лагерях детей младше 16 лет. Их приезд был частью особой договоренности между Министерством внутренних дел и Леонардом Монтефиоре и другими деятелями, еще до войны занимавшимися спасением еврейских детей от нацистов (в 1938 и 1939 годах их усилиями была осуществлена операция