Николас Старгардт – Свидетели войны. Жизнь детей при нацистах (страница 92)

Начальник военной администрации США генерал Люциус Д. Клей прославился своим благосклонным и умиротворяющим отношением к еврейским перемещенным. 29 марта 1946 г. восемь американских военных полицейских сопровождали немецких полицейских, совершавших рейд в еврейском лагере на Райнсбургштрассе в Штутгарте в поисках товаров с черного рынка. И хотя им удалось найти лишь несколько яиц, появление в лагере 180 немецких полицейских с собаками спровоцировало массовую драку с еврейскими перемещенными. В ходе беспорядков погиб выживший в концлагере мужчина, совсем недавно воссоединившийся с женой и двумя детьми. Американская военная администрация немедленно отреагировала, запретив немецкой полиции входить в еврейские лагеря [4].

Шесть из одиннадцати центров, созданных в американской зоне для детей без сопровождающих, предназначались для еврейских детей. В 1947 г. были организованы летние лагеря для еврейских детей старше семи лет. 110 счастливчиков отправили в Шлосс-Брюнингслинден в британском секторе Берлина, где стараниями главной американской еврейской благотворительной организации «Джойнт» (JDC) их обеспечили особым усиленным питанием и возможностью заниматься спортом на свежем воздухе. По истечении трех недель дети устроили прощальный концерт, на котором исполнили еврейские песни о жизни в Палестине. Несмотря на все принимаемые меры, многие дети демонстрировали недостаточный для своего возраста рост и вес и нуждались в дополнительных порциях свежих овощей, фруктов, масла, молока и мяса. В «Джойнт» планировали направить в молодежные лагеря психиатров, чтобы обучить персонал распознавать эмоциональные проблемы у находящихся на их попечении детей [5].

В Форенвальде рядом с баварским городом Вольфратсхаузен еврейский лагерь располагался в бывшем поселке для рабочих концерна ИГ Фарбен (IG Farben). В сентябре 1945 г. организация «Джойнт» направила туда Мириам Варбург, которая открыла там школу. Почти никто из взрослых с необходимыми профессиональными навыками не пережил геноцид, а немногие оставшиеся по понятным причинам не имели желания или возможности работать. Когда Варбург слышала, как бывшие узники говорят ей: «Пусть немцы работают. Мы достаточно поработали», или просто: «Я давно умер. Какая разница, чем я занимаюсь?» – ее энтузиазм угасал. «Как они говорят, как закатывают глаза, как упиваются своими страданиями, как без конца пересказывают свои истории!» – негодовала молодая англичанка, не понимавшая, чего стоило людям оправиться после таких испытаний. Наконец она уговорила одного мужчину – высокого, худого, бледного и очень робкого – помочь ей, хотя он и боялся, что его нервы такого не выдержат. Но через два дня занятий (он давал по два-три урока в день) он вернулся к ней, преображенный полученным опытом. «Да, – сказал он, – я могу с этим справиться. Пожалуйста, назначьте мне столько часов, сколько хотите. Это было чудесно» [6].

По словам Мириам Варбург, дети попеременно то воодушевляли, то утомляли ее. Они обладали, казалось, ненасытной жаждой знаний, и она начала учить их ивриту, английскому языку и арифметике, хотя у нее не было нужных книг и не хватало даже стульев. Но детям не удавалось сосредоточить внимание даже на то короткое время, что требовалось для решения элементарного арифметического примера. Воспитатели использовали групповые занятия, чтобы укрепить у детей уверенность в себе и пробудить в них чувство идентичности. Пятничные вечера дети отмечали в своем кибуце в своеобразном стиле: горы бутербродов на длинных, покрытых белыми простынями столах, свечи в импровизированных подсвечниках, на стенах украшения из цветной бумаги и огромный флаг со звездой Давида. Мириам Варбург смотрела и слушала; кто-нибудь произносил положенное благословение, потом мадрих читал пьесу, а «в перерывах мы без конца пели» [7].

Очень сложно было завоевать доверие детей. Когда оставшимся в лагере польским перемещенным выдали обувь, еврейские дети тут же устроили забастовку: они отказывались верить, что тоже получат обувь на следующей неделе. Когда они услышали, что в лагерь в Форенвальде планируют перевезти детей и взрослых из соседнего лагеря Фельдафинг, они, вспомнив старые стратегии выживания, спрятались в лесу, несмотря на проливной дождь. В бывшем концлагере в Ландсберге один посетитель наблюдал, как на уроке по изучению Библии дети обсуждают судьбу Моисея. Учительница спросила, права ли была мать Моисея, отдав сына незнакомой женщине, пусть даже та была египетской принцессой. Дети, большинство из которых сами были сиротами, не сомневались в этом. Один мальчик встал и заметил, что некоторых его одноклассников матери точно так же отдали полякам: «Вот поэтому мы и уцелели» [8].

Никто не знал, сколько брошенных и осиротевших детей было в Европе к концу войны. Согласно оценкам ЮНЕСКО, их число приближалось к 13 миллионам. Это были дети подневольных рабочих и дети, вывезенные для германизации, дети из концлагерей и дети, чьих родителей отправили в концлагеря. Среди них были те, кто пережил ликвидации гетто, и те, кто бежал из деревень, жителей которых сжигали в запертых сараях или деревянных церквях. Были немецкие дети, в конце войны не сумевшие уехать домой из эвакуационных интернатов в Венгрии, Румынии, Чехословакии, Польше и других областях Германии [9].

В Германии поиск детей осуществлялся под эгидой Управления ООН по оказанию помощи и реабилитации (UNRRA). Управление разместило миссии в разных оккупационных зонах, но не имело общих администрации и принципов действия, не говоря уже об опытном персонале для работы с теми, кто бежал от войны. В 1946 г. масштабы этой благотворительной операции обанкротили организацию. Серьезные опасения вызывали коррупция и мошенничество в ее собственных рядах. Французы наотрез отказывались допускать сторонние агентства к поиску пропавших без вести детей в своей зоне оккупации, а их единственному сотруднику, занимавшемуся поиском детей, очевидно, приказали разыскивать только детей французского происхождения. В британской зоне поисками детей занимались 35 сотрудников, но лишь немногие из них говорили на нужных языках. Только у американцев поиском детей занимались 44 сотрудника, которые к тому же привлекали к работе группы добровольцев из Восточной Европы. У одного ребенка отец мог быть французом, а мать полькой, но его воспитывали в немецкой семье, других детей родители отдавали на скудный паек в ужасные условия детских домов и приютов. Никто не знал, сколько всего было детей смешанного происхождения, но их самих, а также их матерей нередко травили и подвергали гонениям [10].

Во Франции и Польше, на Нормандских островах и в Норвегии, в Нидерландах, Дании и Бельгии в период Освобождения банды мальчиков-подростков и молодых мужчин преследовали женщин, которые «путались с врагом». Полицейских и правительственных чиновников, обладавших во время оккупации реальной властью, большей частью оставляли в покое, но женщин ритуально прогоняли по улицам с обритыми головами. Секс и деторождение занимали одно из первых мест в послевоенном рейтинге стыда и угрозы для национальной мужественности. Летом 1945 г. в Норвегии и Нидерландах новые национальные правительства начали с того, что предложили отправить всех «немецких» детей в Германию, не считаясь с мнением их матерей. Сотрудники польской службы поиска утверждали, что в Германии после войны находится 200 000 польских детей (в это число они включали детей, которых польские женщины родили своим хозяевам в Германии во время войны). Словно для того, чтобы уравновесить количество французских детей, рожденных во время оккупации от немецких отцов, французское правительство заявило, что в Германии 200 000 детей родилось от французов. В этом послевоенном статистическом соревновании стремление залечить раны национального унижения явно перевешивало мысль о том, каких компенсаций могут впоследствии потребовать подобные заявления [11].

Родственники, разыскивавшие пропавших детей, часто начинали с запроса в Международный Красный Крест в Женеве. В январе 1946 г. UNRRA открыла в Арользене близ Касселя Бюро розыска, где можно было сопоставить картотеки ничейных детей, содержавшихся в немецких и австрийских лагерях, общежитиях и приютах, с нередко обрывочными данными, полученными от родственников. Иногда родственники могли показать семейные фотографии, но нередко даже это не помогало узнать детей, сильно изменившихся за годы войны. К лету 1946 г. в Бюро подали 65 000 запросов. Хотя 90 % карточек еврейских детей были помечены буквой «Т» (tot – «умер»), каталог иногда выдавал необычные совпадения. Один ребенок воссоединился с родителями буквально благодаря чуду: о нем было известно только, что он говорил по-французски, у его отца был золотой зуб, и он называл сына «Чу-чу». Больше всего потерянных детей происходило из Польши [12].

В послевоенной Силезии Роман Грабарь, сотрудник польского Министерства социального обеспечения в Катовицах, упорно работал над возвращением в родные семьи похищенных и подвергшихся германизации польских детей. Эти дети и подростки, пройдя через жернова немецких попечительских заведений, приютов организации СС «Лебенсборн» и лагерей, выходили с другого конца системы как готовые к усыновлению «этнические немецкие сироты» из Вартеланда. Осенью 1946 г. в архивах Национал-социалистической организации народного благосостояния в Лодзи были обнаружены личные дела 5000 детей. В каждом деле была фотография ребенка, его изначальное польское имя и новое немецкое, обычно похожее по звучанию. В течение месяца по этим данным удалось отследить путь 443 детей. В дальнейшем, пользуясь подсказками из этой картотеки, Грабарь посвятил еще много лет поиску польских детей со скрытой в процессе германизации идентичностью и их воссоединению с семьями [13].