Николас Старгардт – Свидетели войны. Жизнь детей при нацистах (страница 72)

12 января 1945 г. Красная армия начала долгожданное зимнее наступление – Висло-Одерскую операцию. На юге 1-й Украинский фронт маршала Конева приступил к масштабной наступательной операции через Вислу, двинувшись в атаку через густой лес, который, согласно предположениям немецкого Генштаба, должен был защитить возвышенные позиции вермахта в Малой Польше. В ночь с 22 на 23 января первая из армий Конева вышла к реке Одер и установила плацдарм у Бжега, преодолев последний естественный барьер на пути к Берлину. По мере продвижения советских войск через Варшаву, Лодзь, Калиш и Краков, через Вартеланд, Западную Пруссию и Силезию до сих пор сохранявшие устойчивость структуры нацистской власти рушились под натиском общественной паники и массового бегства [18].

Ниже по течению от Бжега гауляйтер Силезии Карл Ханке в самый последний момент, 20 января, приказал эвакуировать женщин и детей и объявил Бреслау военной крепостью. Партийные лидеры во многих других местах бежали. До последнего момента они запрещали проводить эвакуацию, поэтому теперь организацией массового пешего исхода на запад занимались по мере возможностей местные военные командующие, крестьянские общины, добровольцы из Национал-социалистической организации народного благосостояния и аристократы-землевладельцы. В то же самое время эсэсовцы гнали на запад колонны узников концлагерей, оспаривая пространство сельских и железных дорог у миллионов гражданских беженцев, военнопленных и подразделений вермахта и фольксштурма. До этого тщательно культивируемые попытки создать физическую дистанцию между немецкими женщинами и детьми и их расовыми врагами впервые оказались полностью забыты. Но, вспоминая об этом бегстве, немцы в основном представляли ситуацию так, будто они были единственными жертвами, страдавшими на заснеженных обледенелых дорогах. Дело было не только в неточности воспоминаний о давних событиях – человеческое сочувствие и солидарность оказались полностью национализированы. Оказавшиеся в тяжелом положении беженцы могли просить о помощи только соотечественников, и даже это далеко не всегда оказывалось безопасно, вынуждая людей искать поддержки в еще более узком кругу старых однокашников, друзей, родных и односельчан [19].

В восточных провинциях снимались с мест и уходили на запад целые селения, при этом глубинный уклад традиционного порядка нередко оказывался на удивление устойчивым. Целые деревни в Восточной Пруссии и Силезии трогались в путь сообща, следуя за повозками своих землевладельцев-аристократов. Женам чиновников, таким как Лоре Эрих, в критические моменты оставалось рассчитывать только на благородство мужчин из своего социального класса или на любезность офицеров СС и вермахта – или полагаться на удачу в надежде, что друзья будут просматривать списки новоприбывших, чтобы отыскать их. Когда общественная солидарность, которую пропагандировали нацисты, показала свою хрупкость и ненадежность, немцы вернулись к хорошо знакомым типам коллективного взаимодействия. Но чувство национальной идентичности не растворилось без следа: яростно навязываемые обществу при нацистах абстрактные границы между нациями и расами ныне обрели небывалое значение. Просто потому, что ничего нельзя было принимать как должное, немцы использовали свой общий страх перед Советским Союзом, поляками и военнопленными, чтобы вызвать сочувствие и получить помощь. Крестьяне, жившие недалеко от пострадавших провинций, нередко относились к беженцам с большим сочувствием, кормили их и давали им приют, но чем дальше беженцы уходили от восточных провинций, тем меньше великодушия и понимания они находили у сограждан.

В Верхней Силезии войска маршала И.С. Конева приступили к масштабному окружению шахт и фабричных городов с востока, севера и юга, оставив вермахту узкий путь для отхода на запад в надежде, что немцы сохранят бесценный промышленный пояс в целости и сохранности. Краков пал 19 января – в кои-то веки немцы просто отступили, без разрушений сдав столицу Генерал-губернаторства и свои оборонительные позиции. Выйдя к Одеру у Бжега, 21-я армия генерал-лейтенанта Н.И. Гусева повернула, чтобы атаковать с запада немецкие гарнизоны в Силезии, перерезав дорогу бегущим мирным жителям на главном направлении у Бреслау. Даже после падения Кракова гауляйтер разрешил эвакуировать только женщин с маленькими детьми. Но теперь в бегство обратилась большая часть из полутора миллионов немцев, проживавших в Верхней Силезии. В условиях стремительного наступления советских войск сельским жителям нередко оставалось менее суток на отход. Несмотря на это, из района между Оппельном и Глогау бежало почти все сельское население – около 600 000 из 700 000 человек. В отличие от сельских жителей, лишь немногие из городских беженцев располагали лошадьми и повозками – более 200 000 человек были вынуждены двигаться пешком по переполненным дорогам, скованным снегом и льдом, в надежде добраться до железнодорожной линии, проходящей через Южную Силезию. Беженцы заполонили все небольшие станции от Ратибора и Швейдница до Лигница – их количество ошеломило добровольцев из Национал-социалистической организации народного благосостояния, раздававших на станциях еду, горячее питье и одеяла. Многим приходилось ждать по несколько дней, прежде чем наконец им выпадал шанс сесть на поезд. Другие решали пешком пробираться к немецким позициям к западу от Одера.

Советское наступление на Силезию, январь 1945 г.

Не менее полумиллиона немцев осталось в промышленных городах Каттовиц (ныне Катови́це), Бойтен (Бы́том), Глейвиц (Гливи́це) и Гинденбург (Забже), которые войска под командованием генерал-лейтенанта Гусева теперь окружали с запада. Многих до самого конца принуждали работать на шахтах и промышленных предприятиях региона. Следует, однако, отметить, что во время немецкой оккупации это была одна из тех польских территорий, где подавляющее большинство польского населения потихоньку записали как немцев, чтобы не нарушать цикл промышленного производства, и где система расовой сегрегации, нещадно насаждаемая чуть севернее, в Вартеланде, выглядела намного более умеренно. Возможно, большинство немецких рабочих полагало, что и на этот раз свою роль сыграет похожий прагматичный расчет [20].

Именно через эти города Верхней Силезии эсэсовцы вели к железной дороге в Глейвиц узников из лагерей Аушвица [Освенцима] – 14 000 мужчин и женщин, выстроенных в колонну по пять человек. Еще 25 000 человек прошли более 65 км по заснеженным дорогам в Лослау. По пути было убито не менее 450 заключенных. Страх эсэсовцев перед Красной армией был так велик, что первые двое суток они даже не останавливались по ночам. Когда они, наконец, устроили привал, узникам не дали ни еды, ни питья. Деревянные башмаки, рваные ботинки и намотанные на ноги тряпки плохо защищали от снега, ветхие полосатые робы и штаны не укрывали от холода. Перед тем как покинуть Освенцим, эсэсовцы подожгли склады – пожар бушевал еще пять дней, – и только заключенные с хорошими связями, такие как Филипп Мюллер и Иегуда Бэкон, смогли добыть себе подходящую одежду и достаточно провизии, чтобы выдержать этот переход. В первый же день пути дети, приехавшие в Биркенау из Лодзи, самого старого и самого голодного из польских гетто, начали падать без чувств от истощения. Идущие сзади замечали на обочинах бесформенные кучи – трупы заключенных, отставших от колонны немного раньше, лежавшие на окровавленном снегу у дороги. Узники могли догадаться, что ждет отстающих, еще до того, как сами слышали выстрелы или удары винтовочных прикладов [21].

Жители польских деревень приносили для заключенных хлеб и молоко – эсэсовцы отгоняли их, но многие все же подходили поближе, чтобы посмотреть. Именно в такие моменты чаще всего происходили попытки бегства – заключенные выскальзывали из колонны и смешивались с толпами людей, выстроившихся вдоль улиц. В других местах узники не получали никакой помощи. Многие немцы, даже те, кто до сих пор верил рассказам нацистов о том, что в лагерях содержат опасных преступников, растлителей детей, иностранных террористов и евреев, были шокированы увиденным. «Невероятно! – обычно говорили они. – Я этого не понимаю!» Впрочем, по воспоминаниям тех, кто выжил во время этих форсированных маршей в Силезии, лишь немногие местные жители пытались предложить им помощь. Большинство отворачивались, очевидно, гораздо больше беспокоясь о собственном ближайшем будущем. Для немецких беженцев колонны узников были всего лишь очередной досадной помехой, с которой приходилось считаться, в одном ряду с перевернутыми телегами, мертвыми лошадьми, частями вермахта и колоннами советских и британских военнопленных, которые занимали дороги, вынуждая беженцев уходить на полевые и лесные тропы и уменьшая их шансы благополучно достичь запада прежде, чем их нагонит Красная армия [22].

Чем дальше уходили узники, тем сильнее им хотелось лечь, поесть снега и заснуть. Янину Коменду останавливала только привязанность к товарищам и осознание того, что отдых означает верную смерть. Когда их колонна шла мимо поля на опушке леса за Цвиклицами, ледяной ветер сбивал Янину с ног. Шагая, как автомат, она без конца повторяла про себя: «Вперед, вперед! Не падать!» [23]