Николас Старгардт – Свидетели войны. Жизнь детей при нацистах (страница 66)

Климентий Иванович Байдак был потрясен, столкнувшись на улицах Гамбурга со школьниками в униформе гитлерюгенда, которые насмешливо кричали ему: «Russen kaput!» и даже вытаскивали из ножен кортики и делали вид, что проводят ими себе по горлу. Еще до мартовских налетов на Эссен французский гражданский рабочий в письме домой из Рура надеялся, что «все это скоро закончится, потому что здешние люди мыслят, как дикари. Маленькие дети, лет пяти, угрожают нам на улице. Приходится стискивать зубы, потому что ты ничего не можешь сказать в ответ – ты должен просто терпеть» [33].

Но далеко не всегда члены гитлерюгенда могли позволить себе делать что угодно, не встречая никакого сопротивления. В немецких городах, особенно в Рейнланде и Руре, росли возникшие в первые годы войны неформальные уличные объединения молодежи из рабочего класса. Юные рабочие и подмастерья, такие как Фриц Тайлен, недовольные тем, что гитлерюгенд пытается ими командовать, и привыкшие зарабатывать собственные деньги, хотели больше свободы и меньше муштры, весело проводить время в парках и играть на гитарах. Эти ребята в возрасте от 12 до 17 лет не только старались произвести впечатление на местных девушек, нарушали комендантский час, защищали свою территорию от других банд (и прежде всего от гитлерюгенда), но и самостоятельно организовывали пешие и велосипедные загородные походы, создав своеобразную либертарианскую имитацию гитлерюгенда. Молодые диссиденты нередко ценили точно такие же вещи, что и их противники, и после вечерних потасовок удирали со значками и кортиками гитлерюгенда, гордясь тем, что смогли не уступить врагу собственные ножи в ножнах и самодельные значки группы «Эдельвейс». В Гамбурге одна молодежная банда даже взяла себе название в честь дивизии СС «Мертвая голова». Но гитлерюгенд и СА не собирались терпеть рядом с собой этих нонконформистов и считать их безобидными, и активно преследовали их. Несколько тысяч человек насильно обрили, а некоторых отправили в исправительные учреждения, трудовые воспитательные лагеря и молодежные концлагеря. Но основной костяк банд под названием «Пираты Эдельвейса» и «Навахо» продолжал существовать, и чем активнее их притесняли гитлерюгенд и штурмовики, тем более антинацистскими становились их настроения. Фриц Тайлен и его друзья из кельнского района Эренфельд решили посвятить себя созданию политических граффити: во время воздушной тревоги они выходили на улицы и дописывали на плакатах «Колеса должны катиться для победы!» – «После войны покатятся головы нацистов!» [34]. Но в их песнях, прославляющих мужское боевое братство, слышались почти нацистские ноты:

У нас крепкие кулаки — Да! И наши ножи наготове. За свободу молодых Сражаются «Навахо».

И когда «сирены звучали в Гамбурге», они пели – вместе со всеми остальными, – что «Навахо должны сплотиться» [35].

Бомбардировки всегда вызывали чувство личной беспомощности. Однако это чувство трансформировалось в общенациональное чувство беспомощности самой Германии лишь в самом конце войны, только после того, как люфтваффе, зенитная артиллерия и вермахт потерпели поражение. Для мирных жителей городов и поселков, ставших жертвами бомбардировок союзников, этот момент наступил осенью 1944 г., зимой и весной 1945 г. Именно в этой фазе войны бомбардировки стали наиболее ожесточенными, человеческие потери самыми большими, и нацистский режим впервые с 1934 г. начал открыто терроризировать собственное население. Но в средней фазе войны, от нападения на Советский Союз в июне 1941 г. до высадки в Нормандии три года спустя, даже под бомбами союзников Германия не производила впечатления беспомощности, хотя именно тогда англо-американские союзники придавали бомбардировкам величайшее стратегическое значение. В течение этого долгого и крайне важного среднего периода войны у немецких граждан были веские причины сохранять бодрость духа. Несмотря на бомбардировки и поражение под Сталинградом в январе 1943 г., немецкая армия по-прежнему контролировала Европейский континент от Ла-Манша и атлантических портов до внутренних рубежей Советского Союза. И воздушная война шла не только между бомбардировочным командованием Королевских ВВС и гражданским населением – у людей были все основания верить, что Германия способна дать врагам отпор. В конце марта 1944 г. зенитная артиллерия и эскадрильи ночных истребителей люфтваффе по-прежнему успешно уничтожали воздушные флоты бомбардировщиков противника [36].

Праздные разговоры о смене режима и прекращении войны, ненадолго возникшие летом 1943 г. после того, как Муссолини потерял власть, быстро заглохли. А когда осенью 1943 г. суды с особыми полномочиями начали выносить все больше смертных приговоров за пораженческие высказывания, люди снова забились каждый в свою скорлупу. Хотя Гитлер был против оттягивания военных ресурсов от линии наступления, их все же начали незаметно перебрасывать назад для защиты тыла. Эскадрильи истребителей возвращали с Восточного фронта, несмотря на то, что в июле советская авиация завоевала господство в небе во время великого танкового сражения под Курском. Множество наступательных и оборонительных операций, как и опасался Гитлер, существенно подрывали военный потенциал Германии. К концу 1943 г. численность зенитной артиллерии была доведена до 55 000 орудий, при этом зенитные батареи получили три четверти всех 88-мм орудий, уже заработавших устрашающую репутацию в танковых сражениях в Северной Африке и на Восточном фронте. Черчилль, возможно, преувеличивал, когда называл войну в воздухе вторым фронтом, но массовые бомбардировки 1943 г. действительно остановили поток военной техники, идущей на Восточный фронт, даже несмотря на то, что бомбардировщики оказались крайне неэффективными для поражения непосредственно оружейных заводов [37].

Между тем никто в германском правительстве не сомневался в необходимости немедленного и масштабного укрепления гражданской обороны. В больших городах развернулась титаническая программа строительства бункеров. Там построили огромные подземные убежища, наподобие бункера рядом с вокзалом Анхальтер в Берлине, удобно соединенные с туннелями подземных коммуникаций. При этом в Берлине, Бремене, Гамбурге и других городах соорудили надземные бункеры – массивные башни, похожие на огромные крепости без окон, с четырехметровыми железобетонными стенами и плоскими крышами, которые могли служить площадкой для зенитных орудий, радиолокационного оборудования и прожекторов. Три берлинские башни – около зоопарка, парка Гумбольдтхайн и в районе Фридрихсхайн – могли вместить по 10 000 человек каждая и служили мощными оборонительными рубежами при атаках с воздуха, в решающей битве за город и против наземных войск. Они давали населению укрытие и место для собраний и символизировали волю и стойкость нации [38].

Все это требовало огромных ресурсов. На берлинские бункеры потратили половину средств строительной программы за 1943 г. Но они все равно могли защитить лишь небольшую часть горожан. Большинству берлинцев, как и жителям других городов, по-прежнему приходилось искать убежище в подвалах своих многоквартирных домов. В маленьких городках Германии жители были подготовлены еще хуже и в результате одиночных бомбардировок несли пропорционально бо́льшие человеческие потери, чем в крупных городах, таких как Берлин и Эссен, которые бомбили намного чаще. Школы со своей стороны делали все, что могли: устраивали для детей учения по гражданской обороне, в том числе с использованием противогазов, и открывали временные сборные пункты для тех, кто лишился жилья после бомбежек. В 1944 г. четырнадцатилетняя Матильда Молленбауэр переписывала слова: «При угрозе воздушного налета проследуйте в бомбоубежище. Осторожность – не трусость», – до тех пор, пока не заполнила всю страницу от начала до конца и не выучила их наизусть [39].

Через две недели после бомбардировки Гамбурга стало очевидно, что страна разделилась на тех, кто пострадал от воздушных налетов, и тех, кого они никак не затронули. В Северной и Центральной Германии эшелоны с беженцами, направлявшимися в безопасные места, встречали тепло и сочувственно. Но на юге население реагировало на эвакуированных «холодно и в какой-то степени даже враждебно». В Южной Германии и Австрии, как сообщала в середине августа полиция безопасности, люди просто не представляли, «какую катастрофу пережили эвакуированные, какие физические и эмоциональные страдания они при этом испытали». В Восточной Пруссии местные жители называли матерей Bombenweiber («бомбобабы»), а девочек и мальчиков – Splitterkinder («дети осколков»). В Баварии вместо приветствия выкрикивали: «Bombenkinder!» («дети бомбежек») и более традиционное «Saupreussen!» («прусские свиньи») в адрес девушек в униформе, марширующих по сельской местности. Только в «крайне примитивных условиях» Вартеланда, где жили переселенцы – этнические немцы, некоторое время назад сами вынужденные покинуть родные места, беженцы встретили теплый и искренний прием [40].

Одна женщина из Гамбурга, отправившаяся в эвакуацию с тремя детьми, по приезде на юг обнаружила, что не может достать чистые подгузники для своего годовалого ребенка. Когда она добралась до Линца в Австрии, выяснилось, что ей с детьми негде ночевать – им пришлось спать на полу вокзала. Когда дети начали болеть, она написала мужу, умоляя прислать ей денег на обратную дорогу и уверяя, что даже в подвале их дома в Гамбурге им будет «в тысячу раз лучше, чем здесь». Но самое главное, она просила его: «При любой возможности отговаривай этих несчастных людей от поездки в те области, где еще царят мир и безмятежность… Здесь, в Остмарке [Австрии], никто ничего не понимает. Хотела бы я, чтобы их тут тоже начали бомбить» [41].