Николас Старгардт – Свидетели войны. Жизнь детей при нацистах (страница 68)
Корреспонденты Геббельса транслировали в своих письмах многократно усиленное эхо тех сигналов, которые воспринимали из нацистских газет и радио. В апреле 1943 г. министр пропаганды приказал уделять больше внимания антисемитской пропаганде: 70–80 % всех радиопередач следовало посвятить еврейскому вопросу, вине евреев в развязывании войны и тому, какая судьба ожидает Германию, если евреи решат мстить. Новый «Еврейский школьный календарь», изданный в апреле 1943 г. для будущего учебного года, был полон «цитат», касающихся запланированной мести евреев неевреям. Центральное место в кампании против британской и американской «плутократии» занимали тайные манипуляции еврея – точнее, его собирательного образа, созданного всеми средствами нацистской пропаганды за последние два года войны. Даже в глухой австрийской деревне маленьким мальчикам в школе вдалбливали лозунг: «В войне виноват еврей». Эдгар Плохл и его одноклассники должны были каждое утро произносить эти слова перед началом уроков. Первым делом их строгая учительница проверяла чистоту их шеи, ушей, ногтей и носовых платков и выбирала, кого следует выпороть, а потом мальчишки хором торжественно повторяли за ней: «В войне виноват еврей». Каждый день Эдгар шел в школу, с ужасом ожидая утреннего наказания, а потом вместе с остальными мальчиками повторял эти «волшебные слова» [51].
Если бы пропаганда Геббельса действовала на одних только нацистов, ее влияние было бы относительно невелико. Но, как выяснил на личном опыте Виктор Клемперер, созданный Геббельсом образ еврея как истинного протагониста войны сыграл роль линзы, сфокусировавшей в себе страх и растерянность людей, которые изначально не были нацистами и пришли бы в ужас при мысли о расстреле еврейских заложников. Славный фабричный мастер, с которым Клемперер вместе служил во время Первой мировой войны и который искренне сочувствовал ему 12 марта 1944 г., когда он потерял должность преподавателя в институте только потому, что был евреем, неделю спустя в разговоре с Клемперером, сбивчиво пытаясь объяснить ему причину последней, совершенно бессмысленной американской бомбардировки Гамбурга, заговорил о еврейских «миллиардерах». Абстрактная идея «еврейской плутократии» предлагала таким людям, как он, объяснение, идущее вразрез с их личной симпатией к отдельным евреям. В обществе возник новый водораздел. Даже после ноябрьского погрома 1938 г. антисемитизмом нацистов восторгались лишь некоторые группы и регионы, такие как Гессен или Франкония, где и до 1933 г. существовали сильные антисемитские настроения. В таких городах, как Берлин, Гамбург и Франкфурт, или в Руре, где глубоко укоренились светские традиции и ценности рабочего движения, подобные взгляды почти не имели влияния. Но война изменила картину и в этих регионах. Пытаясь осмыслить ожесточенные террористические бомбардировки, гражданское население в городах все больше начинало верить в заговор врагов, испытывающих непримиримую ненависть к немцам и Германии [52].
В «еврейские» бомбардировки верили не только убежденные сторонники нацистов, и эти взгляды подкреплялись не только антисемитской пропагандой. Свою роль играли и широко распространившиеся слухи о массовых расстрелах евреев на Востоке. Утонченный аристократ Лотар де ла Камп писал из Гамбурга родным 28 июля 1943 г., в разгар операции «Гоморра»: «В частных беседах и даже в более широком кругу простые люди, средний класс и прочее население неоднократно высказывались в том смысле, что нападения союзников – месть за наше обращение с евреями». Тем же летом в Мюнхене, Эссене, Гамбурге и Киле раздавались голоса, высказывающие сходную точку зрения. Более 10 % писем, адресованных Геббельсу в середине августа, протестовали против антисемитской кампании. Один корреспондент указывал, что людей беспокоят и другие вопросы, другой считал, что немцы сейчас несут наказание за то, как они раньше поступили с евреями. 2 сентября 1943 г. ежедневная газета
В течение долгой средней фазы войны этот пессимистический взгляд на положение нации то усиливался, то ослабевал по мере поступления новостей с разных фронтов.
Когда американцы в сентябре 1944 г. дошли до Аахена, они обнаружили, что местное население ожидает коллективного наказания за то, что было сделано с евреями. Но даже критически настроенные и несогласные граждане незаметно для себя усвоили глубинное убеждение, будто евреи настолько едины и сильны, что могут руководить бомбардировками союзников. Геббельс оказался прав, полагая, что может использовать пропаганду, опирающуюся на страх и рассказы о зверствах, чтобы не позволить немцам окончательно пасть духом и поддаться откровенно пораженческим настроениям [54].
Тем временем режим делал все возможное, чтобы защитить от бомбардировок молодежь. После усиленных налетов весной и летом 1943 г. многие школы были полностью эвакуированы в сельскую местность. Все происходило почти так же, как во время предыдущих эвакуаций в 1940, 1941 и 1942 гг., но масштабы были намного серьезнее, а срок пребывания в эвакуации не ограничивался шестью месяцами. В Берлине Геббельс использовал свое положение гауляйтера и рейхскомиссара по обороне, чтобы как можно более полно реализовать эту программу. Во многих гау последовали его примеру, и, в отличие от первой эвакуации в сентябре 1940 г., католическое духовенство поддержало принятые меры. В конце 1943 г. произошел массовый отток населения в сельскую местность, с севера и запада Рейха на юг и восток, сравниться с которым могло только бегство с востока на запад в конце войны [55].
Успех полномасштабной эвакуации целых школ, которые перевозили в старинные загородные усадьбы и монастыри, часто зависел от находчивости организаторов. Когда женскую гимназию Песталоцци из берлинского Руммельсбурга эвакуировали в Шлосс-Штребен, резиденцию польского графа в Вартеланде, девочкам какое-то время пришлось спать на соломе на полу и терпеть укусы клопов, пока для них не соорудили деревянные двухъярусные кровати. Но у них были большие и просторные комнаты, и руководительница лагеря Союза немецких девушек читала им перед сном рассказы о привидениях при мерцающем свете керосиновой лампы. На завтрак всегда давали суп (младшие девочки считали пузырьки на поверхности супа за письма из дома, а старшие – за поцелуи). А добродушный директор лагеря герр Кёте, всегда ходивший в эсэсовской униформе, отправлял их письма домой без всякой цензуры.
Бомбардировки немецких городов (до 1944 г.)
Польский граф переехал в квартиру около парадной лестницы, но за все время девочки так и не увидели его, и никто не мешал им кататься по перилам. Поддержанием дисциплины девочки в основном занимались сами: двенадцатилетней Ренате Шварц однажды пришлось лежать на животе на своей кровати, стараясь не издавать ни звука, пока остальные девять девочек из ее комнаты по очереди подходили к ней и шлепали ее по ягодицам за то, что она бегала вокруг них и задирала им юбки. В остальном у Ренаты остались счастливые воспоминания о том времени. Ей даже дали роль Мальчика-с-пальчик в воскресных спектаклях, и она, спотыкаясь, вышагивала по сцене в огромных эсэсовских сапогах герра Кёте, с позаимствованным на кухне ножом для разделки мяса. Со временем театральные постановки школьниц стали масштабнее, и они даже показали в деревне значительно расширенную версию сказки «Великан с тремя золотыми волосками», к большому восторгу местных немецких семей [56].
В маленьких немецких городках и поселениях поток матерей-беженок с маленькими детьми встречали не так радушно – местные жители нередко чувствовали себя стесненно. В сентябре 1943 г. более 1240 эвакуированных из Бохума, Хагена, Берлина, Штеттина и других городов поселили в Рюгенвальде в приморской Померании, население которого насчитывало всего 8000 человек. Вынужденное тесное соседство приводило к мелким, но унизительным ежедневным конфликтам: хозяева отказывались давать беженцам постельные принадлежности или топливо для обогрева помещений и не позволяли им пользоваться своей кухней. В Рюгенвальде женщинам и детям приходилось носить пищу с импровизированных коммунальных кухонь и есть ее в спальнях. По мере того как количество эвакуированных росло, местные жители принимали их все более неохотно, и старосте села и ортсгруппенфюреру партии (часто это был один и тот же человек) приходилось все настойчивее давить на земляков, чтобы найти для беженцев жилье. Когда двенадцатилетний Эрвин Эбелинг прибыл в Любов близ Старгарда в Померании, его сразу отвезли в местную гостиницу, где окрестные фермеры как раз разбирали приехавших одним поездом женщин, детей и подростков из Хагена. В основном всех интересовали только женщины с одним ребенком, от которых было бы больше пользы в хозяйстве. Желающих взять Эрвина и еще десять мальчиков не нашлось, и им пришлось ночевать на вязанках соломы в доме свинопаса до тех пор, пока для них, наконец, не отыскали приемные семьи [57].