Николас Обрегон – Голубые огни Йокогамы (страница 92)

— Люди издавна использовали мифы, чтобы объяснять необъяснимое.

— Сможем ли мы когда-нибудь выяснить, что вызвало у него разрыв с реальностью?

— Сложно сказать. Однако он довольно долго принимал ЛСД. Это не тот наркотик, к которому быстро вырабатывается привыкание, однако Акаси определенно страдает расстройством восприятия, вызванным постоянным приемом галлюциногенов. Фактически его галлюцинации продолжаются непрерывно. Информация переполняет кору головного мозга, прошлое и настоящее сливаются воедино, а окружающие предметы начинают мерцать, то появляясь, то пропадая. Возможно, Акаси интерпретирует реальность как неподвижный посторонний мир, который мы с вами воспринимаем как данность. Это, должно быть, очень страшно.

«Реальность — для выживания, фантазия — для жизни», — сказал про себя Ивата.

Где-то вдалеке лаяла собака. Он вспомнил лицо Акаси, нависавшего над ним, и вновь почувствовал, как лезвие разрывает его плоть. Это воспоминание не вызвало у Иваты никаких неприятных ощущений. Но почему-то ему захотелось коснуться шрамов, скрытых одеждой.

Они обогнули группу пожилых туристов, суетившихся вокруг особенно живописной рощицы сакур. Хаяси смяла пустую банку и сунула ее в карман.

— Эми, я хотел поблагодарить вас. Ваше заключение об Акаси произвело в суде настоящий фурор.

— Я очень рада, что они не посадили вас в тюрьму, — улыбнулась она.

Некоторое время они шли в молчании.

— Могу я задать вам личный вопрос? — Она пристально взглянула на него. — Что вы чувствовали, когда поймали его?

— Ну… не знаю. Я помню, как сидел в больничной палате и плакал без какой-либо видимой причины. Это была очень странная реакция.

— Если я вправе это сказать, то, мне кажется, это совершенно нормальная реакция.

Придорожный ручей все так же весело журчал. Три кошки, с трудом цепляясь за обнажившиеся корни дерева у самой воды, пытались поймать карпа. Ивата и Хаяси остановились, залюбовавшись ними.

— Косуке? — произнесла она, будто пробуя его имя на вкус.

— Да?

— Все в порядке?

— Вроде да, — пожал он плечами. — А по правде говоря, не знаю.

— Что вы чувствуете, думая о Хидео Акаси?

Заметив, что на них кто-то смотрит, кошки прекратили свою охоту.

— Не знаю. Какую-то странную связь. Или просто жалость.

— Стоящие на обрыве редко осуждают упавших.

— Старая поговорка?

— Вообще-то я только что ее придумала.

— Хотите сказать, что психа может поймать только другой псих?

Она бросила в него семечку.

— Вы совсем не псих.

Они приостановились, чтобы дать туристам возможность сделать фотографии, и улыбнулись друг другу. Ивата подумал о фотографиях. Он вспомнил, как раньше любил фотографировать. Для него это символизировало саму жизнь, продолжение чего-то, присутствие в мире вещей, достойных того, чтобы сохранить их.

— А вы никогда не думали, что вся беда в том, что у вас дурацкая работа? — спросила Хаяси.

Ивата искренне рассмеялся.

— В любом случае с ней покончено.

Она удивленно взглянула на него.

— И чем же вы займетесь?

— В любом случае чем-то другим.

— Я так за вас рада!

Они подошли к концу тропы, откуда начинался старый мощеный спуск по холму, ведущий обратно в город. Под ними раскинулся Киото, местами накрытый черными тенями, а местами залитый персиковым светом.

— «Городские огни…» — прошептал Ивата.

— Прошу прощения?

— Ничего. Просто песня, которую я никак не могу выбросить из головы.

Старая женщина сметала листья с порога дома, который стоял у древнего каменного моста, покрытого толстым слоем мха. Над ручьем низко нависали ветви, а листья придавали воде еловый оттенок.

Ивата и Хаяси видели, как дети пускают петарды, — клубы пороха окутывали их, как облако духов. В этот день здесь отмечали Обон — буддистский день мертвых. Взрослые развешивали на домах фонарики, призывавшие домой духи предков, прибирали на могилах и предлагали духам угощение в знак единства всех поколений семьи. По окончании праздника зажженные фонарики пускали по реке в сторону озера Бива. В горах, окружавших город, зажигали высокие костры. А после мертвые возвращались в свой мир, а живые продолжали жить.

— Эми, вы помните, как мы познакомились?

— Да.

— Вы предложили мне кофе, а я отказался.

— Да, причем в грубой форме.

— Могу ли я теперь пригласить вас на чашечку?

Она улыбнулась.

— Мы только что пили кофе.

— Тогда на обед!

Эми Хаяси посмотрела на свои часы с изображением Микки-Мауса. Поднялся ветер, и с сакур на Аллее философов полетели лепестки. Солнце уже садилось, и горизонт жаждал его пламени. Ивата на мгновение закрыл глаза и представил себе, как Кеи протягивает ему половинку апельсина.

И власть и слава наши парят меж небом и землей, как облака, шатры светила.

Ивата посмотрел вверх.

На горизонте исчезали последние полоски света.

Солнце тихо пылало в океане пустоты и медленно умирало в полном одиночестве.

История этой книги послесловие автора

Отыскать истоки моей любви к Японии нетрудно — все началось с аниме «Капитан Цубаса». Главный герой мультсериала — футбольный вундеркинд, живущий у подножия горы Фудзи, — был для меня, шестилетнего мечтателя из мадридского пригорода, доктором Дулиттлом, Робинзоном Крузо и капитаном Немо в одном лице. Мультфильм рассказывал не только о потрясающих футбольных баталиях; в каждой серии ты узнавал что-то новое о друзьях и заклятых врагах Цубасы и о его непростых отношениях с родителями (мама у Цубасы была хлопотунья-домохозяйка, а папа — веселый усатый капитан дальнего плавания). Но больше всего я любил аниме за его атмосферу — диковинные прически, сырая рыба на обед, поезда из будущего, дома удивительных форм, люди, которые смущаются от любого пустяка. Даже японская азбука была похожа на секретный шифр. Мультфильм шел в испанском дубляже, но я знал: страна капитана Цубасы лежит где-то далеко-далеко. Вот за это я его и обожал. Мультфильм переносил меня в иное измерение, где люди были совсем как я, но жили совершенно другой жизнью.

Я хотел разузнать об этой стране больше. Отправился в библиотеку и попросил что-нибудь о Японии. Библиотекарша принесла мне книгу о небоскребах и огромных мостах. И я сразу открыл ее на развороте с сияющим в ночи Радужным мостом.

«Смотри, какой разноцветный! — Библиотекарша постучала пальцем по странице. — Он на солнечных батареях. Днем накапливает энергию, а ночью светится».

И все — меня околдовали. Глядя на волшебный мост, я поклялся себе, что однажды по нему пройду.

Вскоре после этого мои родители развелись, и я вместе с матерью переехал в Лондон. Помню, как странно сидели на мне английские брюки, как английские мультики были не похожи на испанские. Помню очереди за пособием по безработице и макароны-колечки. Это была Британия Джона Мэйджора с ее «возвращением к корням».

В двадцать пять я все еще жил в Лондоне — и мне посчастливилось получить работу в журнале о путешествиях. Несколько лет я писал статьи то о Кардиффе, то о Темпл-Клауд и наконец получил первое серьезное задание — меня отправляли в Японию. Не до конца веря своему счастью, я прочел кучу книг о Стране восходящего солнца. Правда, моему очерку не суждено было увидеть свет — пока я был в командировке, журнал закрылся. Однако свою детскую клятву я сдержал. Стоя на пешеходной дорожке Радужного моста, в пятидесяти метрах над водой, я смотрел, как в холодной ночи мигают городские огни. Токийский залив был весь усеян прогулочными яхтами, на берегах его теснились небоскребы, и у каждого на верхушке, как у маяка, горел красный свет — предупреждающий знак для низко летящих самолетов. Мимо с грохотом проносились грузовики. Возможно, водители думали, что я собираюсь прыгнуть в залив. К своему изумлению, я почувствовал, как мои глаза медленно наполняются слезами. Такого со мной еще никогда не было. Городской пейзаж расплылся, превратился в узор из колеблющихся золотых и серебряных шестиугольников — я решил, что это из-за холодной погоды. Я добрался-таки до заветного моста. Не подвел себя шестилетнего.

Тогда я понял: Япония (точнее, Япония, существовавшая в моем воображении) всегда была для меня символом побега, а мост воплощал переход «с этой стороны на ту». И вот я, наконец, достиг той стороны.

Истоки «Голубых огней Йокогамы» отыскать тоже нетрудно. В мою первую поездку в Японию, в 2010 году, на глаза мне попалась статья об убийстве семьи Миядзава. Делу на тот момент было десять лет. Преступника так и не нашли. Помню, как я разглядывал фотографию убитых. Они сидели на каких-то каменных ступеньках — наверное, отправились на воскресную прогулку. Отец, Микио, был в синей рубашке поло и мокасинах, рука чуть касалась сыновнего плеча — единственный знак нежности на этом снимке. Мать, Ясуко, хоть и улыбалась уголками губ, выглядела более строгой. Бежевая блузка, аккуратно уложенные волосы, сложенные на коленях руки. Она чем-то походила на учительницу — добрую, но такую, что шалостей в классе терпеть не будет. Ниина — очаровательная розовощекая девочка в кроссовках на липучках — повторяла позу матери. Рей одной рукой ухватился за палец другой и с полуоткрытым ртом глядел в камеру. На нем были парусиновые туфли — почти как отцовские мокасины. Все четверо выглядели серьезными. И замкнутыми. Я долго разглядывал их и думал: «Кто же мог убить целую семью ножом для сашими и подушкой, а потом уйти среди бела дня через парадную дверь?»