Николь Краусс – В сумрачном лесу (страница 9)

Что, если жизнь, которая, как нам кажется, проходит в бесчисленных длинных коридорах, залах ожидания и чужих городах, на террасах, в больницах и садах, в съемных комнатах и набитых поездах, на самом деле существует в одном-единственном месте, в одной точке, из которой мы видим сны обо всех этих других местах?

Не такая и сумасшедшая идея, по-моему. Чтобы растения росли и размножались, им нужно, чтобы нас привлекали их цветы, так почему бы пространству тоже не нуждаться в нас? Нам кажется, что мы завоевали его посредством наших домов, дорог и городов, но что, если это мы невольно подчиняемся пространству, его элегантному плану бесконечного расширения через сны конечных существ? Что, если это не мы движемся сквозь пространство, а пространство движется через нас, прядется на веретене наших разумов? И если это так, то где находится то место, где мы лежим и видим сны? Может, это резервуар в не-пространстве? Какое-то измерение, которого мы не осознаем? Или эта точка находится где-то в одном конечном мире, из которого родились и родятся миллиарды миров, у каждого своя, такая же банальная, как любое другое место?

И тут я поняла, что если есть такое место, из которого я вижу во сне свою жизнь, то это точно отель «Хилтон Тель-Авив».

Прежде всего, меня там зачали. После войны Судного дня, через три года после того, как мои родители поженились на сильном ветру на террасе «Хилтона», они жили в номере на шестнадцатом этаже отеля, когда уникальные обстоятельства, необходимые для моего рождения, внезапно сошлись воедино. И мать с отцом, очень смутно осознавая последствия, инстинктивно этими обстоятельствами воспользовались. Я родилась в больнице «Бет Исраэль» в Нью-Йорке. Но всего через год, плывя против течения, родители привезли меня обратно в «Тель-Авив Хилтон», и с тех пор я почти каждый год возвращаюсь в этот отель, стоящий на холме между улицей Га-Яркон и Средиземным морем. (Каждый год – это если считать, что я вообще оттуда уезжала.) Но если это место имеет для меня некую мистическую ауру, то дело не только в том, что там для меня началась жизнь или что позже я часто бывала там на каникулах. Еще я там однажды пережила такое, от чего мурашки идут по коже, опыт, который заставил меня острее воспринимать существование лазейки, небольшого разрыва в ткани реальности.

Это случилось в бассейне отеля, когда мне было семь лет. Бассейн этот находился на большой террасе над морем, питался соленой водой из этого моря, и я проводила там много времени. За год до того наш приезд совпал с пребыванием в отеле Ицхака Перлмана, и однажды утром после завтрака мы вышли и увидели, что он припарковался у глубокого конца бассейна и бросает мяч своим детям, которые по очереди прыгают в воду и пытаются его поймать. Вид великого скрипача в блестящей инвалидной коляске и смутное осознание того, что искалечивший его полиомиелит был как-то связан с плавательными бассейнами, привели меня в ужас. На следующий день я вообще отказалась идти в бассейн, а через день мы улетели из Израиля обратно в Нью-Йорк. На следующий год я вернулась в отель с ощущением смутной тревоги, но Перлман больше не появлялся. Плюс к тому в первый же день после прилета мы с братом обнаружили, что в бассейне полно денег – повсюду шекели, безмолвно поблескивающие на дне, словно слив бассейна подключен к банку «Га-Поалим». Все остававшиеся у меня страхи насчет плавания снял постоянный приток денег, которые можно было добыть. Как в любой хорошо работающей схеме, мы вскоре поделили обязанности и стали специализироваться: брат, на два года меня старше, стал ныряльщиком, а у меня был меньше объем легких и лучше зрение, так что я стала наводчиком. По моему указанию он нырял и шарил по мутному дну. Если я была права – а я была права примерно в шестидесяти пяти процентах случаев, – он в радостном возбуждении всплывал на поверхность, сжимая в руке монету.

Как-то после обеда, несколько раз подряд дав ему ложную наводку, я постепенно стала впадать в отчаяние. День близился к концу, наше время в бассейне почти закончилось. Брат мрачно бродил вдоль стенки у мелкого конца бассейна. Я не смогла удержаться и с середины бассейна закричала: «Вон там!» Я врала – я ничего не видела, мне просто очень хотелось порадовать брата, и я не смогла удержаться. Он с брызгами поплыл ко мне. «Прямо тут!» – крикнула я.

Он нырнул. Я знала, что на дне ничего нет, и, держась на плаву, уныло ждала, когда брат это тоже обнаружит. Прошло больше тридцати лет, но я отчетливо помню мучительное ощущение вины, которое испытывала в эти мгновения. Одно дело врать родителям, но так бессовестно предать брата – это уже нечто совсем другое.

Тому, что случилось потом, у меня нет объяснения. Никакого объяснения, кроме того, что, может быть, законы, за которые мы цепляемся, чтобы уверить себя, будто все именно такое, каким кажется, мешают нам воспринимать Вселенную более сложным образом – сложным постольку, поскольку он предполагает отказ от привычки втискивать мир в ограниченные пределы нашего понимания. Как еще объяснить, что, когда брат вынырнул и разжал пальцы, на ладони у него лежала сережка с тремя бриллиантами, пониже которых с золотой петли свисало рубиновое сердечко?

Все еще в мокрых купальных костюмах мы проследовали за матерью через холодные из-за работающих кондиционеров коридоры отеля до магазинчика H.Stern в вестибюле. Она объяснила ситуацию лысеющему ювелиру, тот посмотрел на нас с сомнением и пододвинул к нам по стеклянному прилавку поддон, выстланный синим бархатом. Мать положила в поддон сережку, и ювелир вставил в глаз лупу. Он изучал наше сокровище. Наконец он поднял голову, и огромный, увеличенный лупой глаз повернулся в нашу сторону. «Настоящая, – объявил он. – Золото восемнадцать карат».

Настоящая. Слово застревает в горле, и его никак не проглотить. Мне в тот момент не пришло в голову, что сережка ненастоящая в том смысле, в котором это имела в виду моя мать. Но только я знала, насколько она на самом деле далека от настоящей реальности, насколько невероятным было то, что мой брат ее нашел. Как она появилась в ответ на нужду в ней. Маленькие дети по природе своей не очень верят в неизменность реальности. С их точки зрения, у реальности разболтаны пружины; она может поддаться, если ее хорошенько попросить. Но постепенно детей учат думать по-другому, а мне уже было семь, я была достаточно большая, чтобы в целом принять тот факт, что реальность неподвижна и абсолютно безразлична к моим мольбам. И вот в последний момент в закрывающуюся дверь вставили ногу.

В Нью-Йорке мать заказала, чтобы сережку переделали в подвеску, и повесила на цепочку, чтобы я могла носить ее на шее. Я носила ее много лет, и, хотя мать этого не знала, подвеска напоминала мне о чьей-то неведомой воле, о складках, скрытых под поверхностью всего, что кажется плоским. Только год назад мы с братом узнали, что это отец бросал в бассейн те монеты – отец, который тогда обрушивал на нас иногда любовь, а иногда пугающую ярость, а мы не были готовы ни к тому, ни к другому. Я думала, что подвеска пропала, но она нашлась, когда родители освободили банковский сейф, где хранили часть украшений моей матери. Подвеска вернулась ко мне в крошечном мешочке вместе с одной из вездесущих этикеток работы моего отца, распечатанной давным-давно на его любимом карманном принтере Brother P-touch: «Подвеска Николь, найдена в бассейне “Хилтона”». Подвеска заставила нас погрузиться в воспоминания, и именно тогда отец небрежно упомянул, что это он бросал в бассейн монеты. Он удивился, что мы так об этом и не догадались. Но нет, к сережке с рубиновым сердечком он никакого отношения не имеет.

В тот момент, когда мне пришла в голову мысль, что на самом деле я нахожусь в «Хилтоне» и вижу сны о своей жизни, у меня, как я уже упоминала, был сложный период как в жизни, так и в работе. В то, во что я позволила себе верить – в неуязвимость любви, в силу повествования, которая могла провести людей по жизни вместе, не разводя их в разные стороны, в то, что семейная жизнь по сути своей есть благо, – я больше не верила. Я сбилась с пути. Так что теория, которая утверждала, что я всегда надежно находилась и нахожусь в конкретном месте и мне только снится, что я сбилась с пути, меня очень привлекала. Я закончила писать книгу и не начала новую, и я знала, что мне могут понадобиться годы, чтобы добраться до следующей книги. В такие утомительные и бессвязные периоды жизни мне иногда кажется, что я чувствую, как мой разум рассыпается на части. Мысли мои становятся беспокойными, воображение мечется, подбирает какие-то детали, потом решает, что они бесполезные, и снова их бросает.

В этот раз, однако, творилось что-то совсем другое. «Хилтон» застрял у меня в сознании, как пробка, и много месяцев, когда я садилась писать, ничего другого мне в голову не приходило. День за днем я дисциплинированно являлась к письменному столу – то есть в итоге являлась к тель-авивскому «Хилтону». Сначала это было интересно: вдруг в этой идее что-то есть? Потом, когда ничего в ней не обнаружилось, ситуация стала утомительной. И наконец она начала меня бесить. Отель никуда не уходил, но я ничего не могла из него выжать.