Николь Краусс – В сумрачном лесу (страница 11)

– Чего он хочет?

– Он мне не говорит. Хочет разговаривать только с тобой.

Я вдруг подумала, что Эффи, возможно, начинает терять контакт с реальностью – ему уже семьдесят девять, разум не вечен. Хотя нет, наверняка он просто преувеличивает, как обычно. В конце концов выяснится, что это не его друг был агентом «Моссад», а друг его друга. Или что его друг только доставлял почту в офисы «Моссад», или выступал у них на праздничных вечеринках.

– Хорошо, дай ему мой телефон.

– Он хочет знать, не планируешь ли ты в ближайшее время приехать в Израиль.

Я сказала Эффи, что у меня таких планов нет, и тут внезапно поняла, что у меня вообще никаких планов нет и уже какое-то время не получается их строить. Когда я открываю на экране календарь, там практически ничего не значится, кроме дел, связанных с детьми. Чтобы что-то планировать, нужно быть в состоянии представить себя в будущем, которое является продолжением настоящего, а я, похоже, перестала подобные вещи представлять, не уверена, то ли от неспособности, то ли от нежелания. Но Эффи, конечно, не мог всего этого знать. Он знал только, что до сих пор я часто ездила в Израиль – мой брат теперь жил с семьей в Тель-Авиве, и у сестры тоже была там квартира, где она проводила часть года. Кроме них в Тель-Авиве у меня было много близких друзей, и мои дети уже так много времени там провели, что тоже встроили это место в ландшафт своего детства.

– Может, я и приеду скоро, – сказала я, не придавая этим словам особого значения. Эффи ответил, что поговорит с Фридманом и свяжется со мной, и его словам я тоже не придала особого значения.

На мгновение мы оба замолчали, а за окном вдруг стало ярче, как будто лучи света промыли водой. Потом Эффи напомнил мне передать отцу, чтобы тот ему позвонил.

Месяцем позже я попрощалась с мужем и детьми и прилетела из Нью-Йорка в Тель-Авив. Идея все-таки поехать туда пришла мне в голову посреди ночи, во время одного из долгих промежутков вне времени, когда спать не хочется совершенно, но при этом усталость все нарастает. Если точно, в три утра я вытащила чемодан из кладовки внизу и сложила туда некоторое количество одежды, не поговорив с мужем и не позвонив в авиакомпанию насчет подходящего рейса. Потом я наконец уснула и совсем забыла про чемодан, так что, когда проснулась, его полные надежды квадратные очертания у двери стали сюрпризом не только для мужа, но и для меня. Таким образом я обошла невозможность планирования. Я, получалось, уже ехала, проскочив эту стадию, которая потребовала бы от меня убежденности и способности выражать свои мысли – качеств, которые сейчас были мне недоступны.

Когда сыновья спросили, зачем я еду, я сказала, что мне нужно кое-что исследовать для книги. «И о чем книга?» – спросил младший. Он все время писал истории, часто по три в день, и в отношении собственного творчества его такой вопрос не смутил бы. Долгое время он писал слова так, как ему казалось, что они пишутся, к тому же без пробелов, что, подобно бесконечной цепочке букв в Торе, позволяло бесконечно интерпретировать его сочинения. Он начал нас спрашивать, как что пишется, только когда стал пользоваться электрической пишущей машинкой, словно этого требовала от него именно она. Машинка, которую ему подарили на день рождения, была окутана аурой профессионализма, с клавишей пробела, служившей сыну упреком, и она требовала, чтобы то, что на ней напечатано, было понятным. А вот чувства самого сына по этому поводу оставались неоднозначными. Когда он писал от руки, то возвращался к прежним привычкам.

Я сказала ему, что книга связана с «Хилтоном» в Тель-Авиве, и спросила, помнит ли он этот отель, где мы иногда останавливались с моими родителями. Он покачал головой. В отличие от старшего сына, у которого память была на редкость цепкая, младший, судя по всему, мало что запоминал из своей жизни. Я предпочитала не рассматривать это как врожденный недостаток, а считать, что он слишком поглощен изобретением иных миров, чтобы обращать внимание на то, что творится в том единственном мире, на который он почти не мог влиять. Старший хотел знать, зачем мне исследовать отель, где я столько раз была, а младший хотел знать значение слова «исследовать». Конечно, мои дети творческие личности. В конце концов, количество творческих личностей в мире резко увеличилось, теперь мало кто не творческая личность; направив все наше внимание внутрь себя, мы направили внутрь себя и нашу надежду, поверив, что смысл можно найти или создать внутри. Отрезав себя от всего, что непознаваемо и действительно может наполнить нас восторгом и ужасом, мы в состоянии удивляться только нашим собственным творческим возможностям. Прогрессивная и весьма креативная частная школа, куда ходили мои дети, в основном занималась тем, что учила детей верить в то, что они творческие личности, и никак иначе. Однажды, когда мы по пути в школу разговаривали о моем отце, младший сын внезапно остановился и посмотрел на меня ошеломленно. «Разве это не потрясающе? – спросил он. – Нет, ты только подумай: дедушка – доктор. Доктор!»

Когда они пошли спать, я позвонила в «Хилтон» выяснить, не найдется ли у них номер. Если я собиралась писать роман о «Хилтоне», или использовать «Хилтон» в качестве прототипа, или даже стереть «Хилтон» с лица земли, то логичное место, чтобы наконец начать писать, решила я, – это, собственно, сам «Хилтон» и есть.

На рейс «Эль Аль», как обычно, продали билетов больше, чем было мест, так что еще до взлета атмосфера стояла напряженная и враждебная. Напряжение росло, да и от того, что в тесном помещении вместе сидели ортодоксальные евреи и нерелигиозные люди, ситуация не улучшалась. В последние несколько недель сначала израильская армия застрелила молодого палестинца, за этим последовали жестокие убийства как израильской, так и палестинской молодежи, сделавшие длинную цепь безжалостной мести еще длиннее. На Западном берегу сносили дома, из сектора Газа выпускали ракеты, и некоторые из них долетели даже до неба над Тель-Авивом, где их уничтожили израильские ракеты-перехватчики. Вокруг меня никто об этом не говорил – сценарий был слишком знакомый. Однако меньше чем через час после начала полета напряжение прорвалось скандалом между правоверной еврейкой в тускло-коричневом платке и студенткой, которая откинула спинку своего кресла. «Не лезь ко мне на колени!» – завизжала правоверная, колотя кулаками по спинке кресла девушки. Американский пассажир лет сорока с небольшим тронул женщину за плечо, пытаясь ее успокоить, но от этого нового оскорбления – правоверной еврейки не может касаться ни один мужчина, кроме ее мужа, – у нее чуть не начался припадок. В конце концов только старший стюард, которого обучили справляться не только с потерей давления в кабине или угонщиками, но и с социальными трениями, сумел успокоить женщину, найдя пассажира, который готов был поменяться с ней местами. Пока разворачивались эти события, пожилая пара, сидевшая от меня через проход, неутомимо грызлась, как грызлась, похоже, уже полвека. («Откуда я знаю, черт возьми? Оставь меня в покое. Не разговаривай со мной», – зло сказал муж, но жена, не обращая внимания на его оскорбления, продолжала к нему приставать.) Некоторых из нас задевают слишком часто, а некоторых – слишком редко: правильного баланса, кажется, невозможно достичь, и именно от его отсутствия в конечном счете и рассыпается большинство отношений. Женщина, сидевшая перед супружеской парой, надела на сжатый кулак парик и спокойно расчесывала его медные пряди, не отрывая взгляда от маленького экрана на спинке кресла перед ней, по которому бегал Рассел Кроу в металлической юбке гладиатора. Закончив с волосами, она достала из-под ног синтетическую болванку, надела на нее шейтл[5] и с беззаботностью, плохо сочетавшейся с тем, как тщательно она его расчесывала, забросила в верхнее багажное отделение рядом с набитой до отказа сумкой, принадлежавшей разговорчивой жене и втиснутой на место только силами трех мальчиков-подростков, которые летели в Израиль по программе «Таглит».

Двенадцатью часами позже Меир, таксист, который забирал мою семью из аэропорта Бен-Гурион уже тридцать лет, встретил меня возле зоны получения багажа. С тех пор как, учась в колледже, я провела лето в испанской семье в Барселоне, Меир стал обращаться ко мне по-испански, поскольку в детстве он говорил с родителями на ладино и его испанский был лучше и его английского, и моего иврита. С годами я забыла даже те крохи испанского, которые когда-то знала, так что если раньше я его еще кое-как понимала, то сейчас не понимала его практически никак. Как только мы отъехали от тротуара, он начал взволнованно и длинно рассказывать о ракетах и успехе «Железного купола», а я делала вид, будто понимаю, что он говорит, потому что уже поздно было что-то объяснять.

В Тель-Авиве стояла зима, поэтому город лишен был всякой логики – он же немыслим без солнца и моря, этот средиземноморский город, который никогда не спит, и чем позже, тем лихорадочнее в нем кипит жизнь. Вдоль улиц летели по ветру грязные листья и страницы старых газет; иногда люди ловили их в воздухе и клали на голову, чтоб защититься от периодически лившего дождя. В квартирах было холодно – там везде каменные полы, и в жаркие месяцы, кажущиеся бесконечными, невозможно представить, что когда-нибудь будет холодно, так что никто и не думает устанавливать центральное отопление. Я открыла окно такси Меира, и в морском воздухе, перемешанном с дождем, почти уловила металлический запах электрообогревателей, спирали которых, светящиеся оранжевым, мерцали в жилых квартирах, словно искусственные сердца, постоянно грозя взорваться или как минимум устроить всему городу короткое замыкание.