Николь Краусс – В сумрачном лесу (страница 7)

Эпштейн подошел поближе: Мария нагнулась и казалась почти бестелесной в бледно-розовых складках своего одеяния, а архангела Гавриила можно было принять за женщину, если бы не цветные крылья. Судя по деревянной скамеечке, Мария, скорее всего, стояла на коленях или стояла бы, если бы под платьем от нее еще оставалось что-то телесное, если бы то, что представляла собой Мария, не было бы уже стерто ради того, чтобы заполнить ее сыном Божьим. Скругленные линии ее силуэта словно вторили белым аркам над ней: она уже была не вполне собой. Руки с длинными пальцами сложены на плоской груди, на лице серьезное выражение созревшего раньше своих лет ребенка, готового принять свою трудную и высокую судьбу. В нескольких футах от нее архангел Гавриил, он смотрит на нее с любовью, прижав руку к сердцу, словно оно тоже болит от знания ее неизбежного будущего. Краска была покрыта трещинами, но от этого только больше дух захватывало, только нарастало ощущение могучей безжалостной силы, рвавшейся наружу из-под неподвижной поверхности. Только плоские золотые диски над головами Марии и Гавриила были странно неподвижны. Почему они упорствовали в том, чтобы рисовать нимбы именно так? Почему, даже уже выяснив, как создать иллюзию глубины, они все равно именно в этом случае упорно возвращались к упрямой плоскости? И не просто в каком-то отдельном случае, а именно для изображения того символа, что, притягиваясь к Богу, пропитывается бесконечностью?

Эпштейн снял панель со стены и, зажав ее под мышкой, пошел в спальню. В прошлом месяце оттуда вынесли, положив плашмя, «Обнаженную» работы Боннара, и с тех пор стена напротив его кровати была пуста. Теперь ему внезапно захотелось, чтобы там висел этот маленький образ Благовещения: чтобы можно было просыпаться, глядя на него, и засыпать, бросая на него последний взгляд. Но не успел он зацепить проволоку за крюк, как, нарушив тишину, зазвонил телефон. Эпштейн пошел к кровати, прислонил панель к подушкам и снял трубку.

– Юлиус? Это Шарон. Простите, но тип с вашим пальто, судя по всему, плохо себя почувствовал и вернулся в отель.

Снаружи, в пространной тьме, мерцали огни ВестСайда. Эпштейн опустился на кровать рядом с Девой. Он представил, как палестинец в его пальто нагнулся над унитазом.

– Я оставила сообщение, но пока с ним связаться не получилось, – продолжила Шарон. – Ничего, если я заеду туда завтра? Ваш рейс только в девять вечера, у меня будет масса времени съездить в отель утром. Сегодня день рождения моей сестры, у нее вечеринка.

– Иди, – вздохнул Эпштейн. – Ничего страшного, это может подождать.

– Вы уверены? Я еще попробую позвонить.

Но Эпштейн не был уверен. Все последние месяцы его знания о самом себе постепенно менялись и начали двигаться в этом направлении, но только сейчас, когда его помощница задала вопрос, он почувствовал, как в небесах над ним взмахнула крыльями ясность сознания. Он не хотел быть уверен. Он перестал доверять уверенности.

Из глубины

Мысль о том, что можно находиться одновременно в двух местах, во мне живет давно. Я бы даже сказала, эта идея живет во мне столько, сколько я себя помню: одно из самых ранних моих воспоминаний – как я смотрю по телевизору детскую передачу и внезапно вижу сама себя среди небольшой группы зрителей в телестудии. Я даже сейчас могу вызвать в памяти ощущение коричневого ковра в родительской спальне, на котором я сидела, и как я запрокидывала голову, чтобы видеть телевизор, который, судя по всему, был установлен очень высоко, а потом тошнотворный спазм в животе, когда восторг от того, что я увидела себя в этом другом мире, сменился твердой уверенностью, что я никогда там не была. Можно сказать, что у маленьких детей чувство собственного «я» пока еще рыхлое. Что в детстве в нас какое-то время все еще живет ощущение безбрежности, пока наконец не убраны леса со стен, которые мы старательно строим вокруг самих себя по приказу врожденного инстинкта, пусть нам и грустно от осознания, что остаток жизни мы будем искать выход из этих стен. И все же даже сегодня я ни капли не сомневаюсь в том, что я тогда увидела. У маленькой девочки в телевизоре было лицо точно как у меня, мои красные кроссовки и полосатая кофточка, но даже это можно было списать на совпадение. А вот что никаким совпадением не объяснишь: за те секунды, на которые камера поймала ее взгляд, я узнала в ее глазах ощущение, как это – быть мной.

Хотя это и было одно из самых ранних воспоминаний, сохранившихся в моем сознании, много лет я о нем особо не задумывалась. Не было повода – больше я себя нигде не встречала. И все же удивление, которое я тогда испытала, пропитало меня, и по мере того, как на этой основе выстраивалось мое восприятие мира, оно переродилось в веру – не в то, что меня было две, это больше похоже на кошмар, а в то, что я при всей своей неповторимости могу находиться на двух разных уровнях существования. А может быть, правильнее будет посмотреть на это под другим углом и назвать то, что начало прорастать во мне тогда, сомнением, точнее – скептицизмом по отношению к реальности, которая была мне навязана, как ее навязывают всем детям, постепенно заменяя иные, более гибкие реальности, которые приходят к ним естественным путем. В любом случае возможность быть одновременно здесь и там сохранялась нижним слоем сознания вместе с другими моими детскими убеждениями, пока однажды ранним осенним вечером я не вошла в дом, где жила с мужем и двумя детьми, и не почувствовала, что уже нахожусь там.

Просто находилась там, и все. Ходила по комнатам наверху или спала в постели – даже неважно, где я была и что делала, важно, насколько сильно я была уверена в том, что уже находилась в доме. Я оставалась собой, совершенно нормально чувствовала себя в своем теле и в то же время внезапно ощутила, что больше не заперта в своем теле, в руках и ногах, на которые смотрела всю жизнь, и что эти конечности, которые постоянно двигались или неподвижно лежали в поле моего зрения, которые я видела каждую минуту своих тридцати девяти лет, на самом деле не были конечностями, не представляли собой самую дальнюю оконечность меня, но что я существую за их пределами и отдельно от них. И не в абстрактном смысле. Не как дух или колебание волн. В собственном теле, точно так же, как находилась здесь, на пороге кухни, но каким-то образом – в другом месте, наверху – еще раз.

Казалось, что тучи за окном летят очень быстро, но в остальном вокруг меня не было ничего необычного, ничто не казалось неуместным. Скорее наоборот: все в доме, каждая чашка, стол, стул и ваза были на своем месте. Больше того, они были абсолютно точно на своем месте, что редко случается, потому что жизнь обычно воздействует на неодушевленную материю, то и дело сдвигая предметы то влево, то вправо. Со временем эти сдвиги накапливаются и становятся заметными – внезапно рама на стене покосилась, книги отодвинулись в глубь полки, – так что мы тратим много времени на то, чтобы небрежно, часто неосознанно сдвинуть эти вещи туда, где им положено стоять. Мы тоже желаем воздействовать на неодушевленную материю, которой, как нам хочется верить, мы управляем. Но на самом деле управлять мы хотим неудержимой силой и энергией жизни, и именно с ней мы ведем ожесточенную битву характеров, которую нам никогда не выиграть.

В тот день под домом словно провели магнитом, так что каждую вещь притянуло на положенное ей место. Все в доме наполнилось неподвижностью, и только тучи мчались мимо, будто мир стал вращаться чуть быстрее. Именно эта мысль первой пришла мне в голову, когда я замерла в дверях кухни: что время ускорилось, а я по пути домой каким-то образом отстала.

Я стояла застыв, боясь пошевелиться, а по спине у меня побежали мурашки. Произошла какая-то ошибка, неврологическая или метафизическая, и она могла, конечно, оказаться безобидной, как эффект дежавю, а могла и не оказаться. Что-то разладилось, и я чувствовала, что, если шевельнусь, могу уничтожить шанс на то, что ошибка исправится сама собой.

Прошло несколько секунд, и тут зазвонил висевший на стене телефон. Я инстинктивно повернулась посмотреть на него. Каким-то образом это разрушило чары, потому что когда я повернулась обратно, облака больше не мчались, а чувство, что я была и здесь, и там – наверху, – исчезло. В доме снова не было никого, кроме меня, а я стояла в кухне, вернувшись в привычные границы себя.

Я уже несколько недель плохо спала. Работа шла туго, поэтому я постоянно тревожилась. Но если писательство мое тонуло, как корабль, то морем, где это происходило и где, как мне начало казаться, рано или поздно потонет любое судно, если я попытаюсь пуститься на нем в плавание, был мой терпящий неудачу брак. Мы с мужем дрейфовали все дальше друг от друга. Мы такие нежные родители, что любовь и внимание к детям, которыми дышал наш дом, сначала служили оправданием возникшей между нами дистанции, а потом помогали ее замаскировать. Но в какой-то момент полезность нашей общей любви к детям достигла своего пика, а потом начала снижаться, пока не стала бесполезной в наших отношениях – она только подчеркивала, насколько мы оба одиноки и насколько, в сравнении с нашими детьми, лишены любви. Любовь, которую мы когда-то испытывали и проявляли друг к другу, либо завяла, либо мы перестали ее выражать – очень сложно было решить, в чем именно дело, – но при этом каждый из нас видел на примере детей, насколько сильно и ярко другой может любить, и это не могло нас не трогать. Мой муж не привык говорить о неоднозначных эмоциях. Он давно научился прятать их не только от меня, но и от себя. Я много лет безуспешно пыталась вовлечь его в обсуждение подобных эмоций и наконец сдалась. Конфликты между нами не допускались, не говоря уже о ярости. Все должно было оставаться непроговоренным, на поверхности царила полная неподвижность. Вот так я вернулась к безбрежному одиночеству, которое не было для меня счастливым, но не было и непривычным. «Я по натуре человек легкий, – сказал мне как-то муж, – а ты из тех, кто вечно все обдумывает». Но со временем обстоятельства, как внутренние, так и внешние, положили конец его легкости, и он тоже начал тонуть в своем отдельном море. Мы оба по-своему стали понимать, что потеряли веру в наш брак. Однако мы не знали, что делать с этим пониманием, как не знаешь, например, что делать, когда поймешь, что жизнь после смерти не существует.