Николь Краусс – В сумрачном лесу (страница 49)

В какой-то момент у меня снова начался жар, и именно это привлекло наконец внимание врачей. Нет, на самом деле это араб со шваброй и стетоскопом заметил мое состояние. Со своего места, наполовину прикрытого занавеской, я могла видеть палату, где сидела эфиопка, и коридорчик между ее пространством и моим, по которому ходил туда-сюда больничный персонал, а также пациенты – даже скорее обитатели – приемного покоя, проезжавшие в креслах, на каталках, но иногда и проходившие на своих двоих. Я помню, что араб прошел мимо, а я смотрела, как он толкает длинную прямоугольную швабру, оставлявшую за собой мокрый блестящий след, как слизняк. Через несколько минут он появился снова, толкая швабру в другом направлении, и когда дошел до моей палаты, то остановился и заглянул. У него были добрые глаза, глубокие и карие, и он казался слишком старым для подобной работы. Вдруг он поставил швабру и подошел ко мне. Я думала, он снимет стетоскоп, висящий у него на шее, и использует его на мне, или просто надеялась, что он так сделает, потому что к этому моменту мне бы пригодилось немного доброты. Но он лишь прижал тыльную сторону ладони к моему лбу, потом к щеке, что-то тихо произнес на своем языке и исчез, оставив швабру там, где она стояла, чтобы я поняла, что он скоро вернется. Вернулся он с медсестрой, которой я раньше не видела, стройной, с седыми корнями светлых волос. Я подумала, что с ней у меня больше шансов, и снова попыталась описать, что со мной случилось.

Медсестра положила руку мне на предплечье и повернулась к компьютерному пульту на тележке, ясно давая понять, что все, что ей нужно знать, она узнает не от меня, а из этого более надежного источника. Выяснив все, она повернулась и спросила у санитара что-то на иврите, на что он дал утвердительный ответ, использовав этот диалог как повод заглянуть в палату и забрать свою швабру с грязной спутанной насадкой, а потом отойти обратно в коридор. Он продолжал там стоять, рассеянно вертя швабру в руках, которыми оценил мою температуру и точность которых сейчас будет сверена с термометром в одноразовом пластиковом футляре, засунутым мне под язык медсестрой. Термометр отчаянно забибикал, и сестра выхватила его у меня изо рта с озабоченным видом, который вскоре сменился удивлением.

Она ушла и вернулась с каким-то горьким сиропом в бумажном стаканчике, потом снова ушла – наверное, найти врача. Следующее, что я помню, – это что санитар, все еще стоящий в коридоре, теперь украдкой оглянулся, сначала влево, потом вправо, а потом, решив, что путь свободен, снова подошел, прислонил швабру к стене и опять положил руку мне на лоб, на этот раз ладонью вниз, так что я почувствовала освежающую прохладу его кожи. Я смотрела на его лицо снизу вверх, и мне казалось, что он напряженно прислушивается. Как будто он все-таки старался меня прослушать, и не стетоскопом, который так и висел без дела у него на шее, а самой рукой. Как будто чувствительные инструменты его прохладных пальцев могли прочитать мои мысли. И хотя я знаю, что это невозможно – что воспоминание, которое пришло ко мне от его прикосновения, еще со мной не случилось, – оно все равно пришло, неподвластное рассудку.

Пока прохладная рука санитара лежала у меня на лбу, я вспомнила, как однажды днем следующей зимой мой любовник пришел домой и вошел в спальню с сумкой. «Раздевайся», – сказал он мне. Был ясный день, на улице было так холодно, что пальцы у него замерзли даже в перчатках. Я помню, что лежа я могла видеть голые ветви платана, на которых все еще висели колючие плоды, хотя их сезон давно прошел. Я стянула рубашку через голову. «Оставь занавески открытыми», – сказала я. На мгновение он, похоже, задумался об этом. Потом все равно задвинул занавески и достал из сумки четыре черные веревки. Они были очень красивые, черные и шелковые, но такие толстые, что для того, чтобы их разрезать, понадобился бы острый нож. Ловкость, с которой он привязал мои запястья к перекладинам изголовья, меня удивила. «Когда ты их покупал, что ты им сказал насчет того, для чего тебе это нужно?» – спросила я. «Чтобы кое-кого связать, – ответил он. – А знаешь, что они у меня спросили?» Я покачала головой. «Спросили – женщину или ребенка», – сказал он мне, проводя холодными пальцами по моей груди и вниз по ребрам и осторожно поворачивая мои бусы, чтобы добраться до застежки. «А что ты ответил?» – спросила я, дрожа. «И то и другое», – прошептал он, и от нежности, с которой он меня трогал и понимал эту простую вещь, я ощутила покой, и мне захотелось плакать.

К тому времени короткая зимняя война закончилась. Одна ракета прорвалась через «Железный купол» и убила человека на углу улиц Арлозоров и Ибн-Эзра. Барьер был прорван, в небе возник разрыв, но реальность другого мира не пришла потоком в этот. После этого случился только еще один несоизмеримый всплеск насилия в Газе, а потом наконец хрупкое перемирие. Когда меня выпустили из больницы, я провела еще неделю в Тель-Авиве под присмотром маленькой и напористой Геулы Бартов, врача общей практики, которая следила за моим выздоровлением. Поскольку лихорадка то приходила, то уходила, доктор Бартов настаивала, что полет обратно в Нью-Йорк следует отложить, пока я не продержусь сорок восемь часов без температуры и пока не придут результаты целой кучи анализов, которые мне сделали. Ей казалось странным, что я не проявляю видимого интереса к тому, чтобы выяснить, чем заразилась; она считала это симптомом болезни и расценивала как апатию.

Боль ушла, но остались слабость и истощение, и аппетита у меня до сих пор почти не было. Пересу мой отец не звонил, но он позвонил своему кузену Эффи, а тот послал полицию, чтобы они вломились в квартиру моей сестры, дверь которой после их визита – это же все-таки Израиль – была наполовину сорвана с петель. Кто-то воспринял это как приглашение войти, снять со стены телевизор и унести его, а перед этим поваляться в постели и съесть персики, которые я оставила в холодильнике.

Родным я сказала, что отправилась в пустыню пожить в палатке с целью сбора материалов, телефон не ловил сеть и я заболела. Пока им достаточно было того, что со мной все в порядке, и они не пытались выбить из меня подробности, хотя отец настоял на том, чтобы послать Эффи проверить, как у меня дела. В результате я два часа спорила со вторым непрошеным гостем, обошедшим сорванную дверь, – на этот раз ростом полтора метра и с совершенно невозможным характером. В конце концов стало очевидно, что он не может силой утащить меня в свой дом в Иерусалиме выздоравливать под присмотром Наамы, если я этого не хочу, так что Эффи согласился просто отвезти меня обратно в «Хилтон». По пути туда я попросила его рассказать мне все, что он знает о Фридмане, но чем больше он говорил, тем более туманными становились подробности их дружбы, пока он наконец не отошел от темы полностью, и мне оставалось только гадать, насколько он вообще был знаком с Фридманом.

На этот раз мне дали комнату с северной стороны отеля, выходящую на бассейн внизу и на море к западу, которое я немедленно вышла поприветствовать, изогнувшись для этого всем телом. Главный управляющий позвонил, чтобы поздравить с возвращением и пожелать приятного проживания, и на этот раз корзина с фруктами, которую он послал, и правда прибыла – со сладкими апельсинами из Яффы сорта шамути, что по-арабски означает «лампа». Либо он забыл свою прежнюю настороженность, либо она мне почудилась. Он мне улыбнулся, когда следующим утром по дороге на завтрак я увидела его с сияющим золотым значком на лацкане, а когда два армейских офицера вернули мой паспорт, оставив его на стойке администрации, он послал его мне в номер в фирменном конверте отеля вместе с маленькой коробкой шоколадных конфет.

Эти последние дни в Израиле я провела в кресле у бассейна, все еще страдая от слабости. Голова казалась совсем пустой, и мне не по силам было сосредоточиться даже на чтении, так что я смотрела на линию прибоя или наблюдала за немногими отважными людьми, которые купались не в сезон, в основном стариками, медленно плававшими взад-вперед по дорожкам бассейна. Я спросила молодого служителя, который занимался зонтиками и полотенцами, приезжает ли сюда сейчас Ицхак Перлман. Но он никогда не слышал об Ицхаке Перлмане, благослови его Бог. Я держала телефон при себе, надеясь, что Фридман все-таки позвонит, «как из глубины», как сказал Эффи тогда, в первый раз, но он так и не позвонил. Хотя температура спала, сны у меня все еще были яркие, и когда я впадала в дремоту, Фридман часто мне снился, и образ его вплетался в то, что меня окружало. Сны меня утомляли, я бы предпочла сон без сновидений, чтобы забаррикадироваться от того, что творилось в моем разуме, но на этой стадии я все еще была благодарна вообще за любой сон. Я сидела на воздухе допоздна, даже после того, как служитель снимал с кресел матрасы. В пять часов средиземноморский свет такой красивый, что легко понять, как в нем возникали и гибли империи – греческая и ассирийская, финикийская и карфагенская, римская, византийская, османская.

Именно там, лежа у бассейна, я почему-то вдруг подняла взгляд на нависающую надо мной чудовищную громаду «Хилтона» и, прикрыв рукой глаза от солнца, увидела его на веранде пятнадцатого или шестнадцатого этажа. На всей северной стороне здания на веранде стоял только он один, и на мгновение мне показалось, что он сейчас покажет какой-то трюк. Лет двадцать назад я вышла из Линкольн-центра и увидела группку людей, смотрящих вверх на здание, в котором на верхних этажах темными были все окна, кроме одного. И там, в этом освещенном прямоугольнике, медленно танцевала пара. Может быть, так случайно получилось, что в остальных окнах было темно, и пара, возможно, не догадывалась, что внизу собралась небольшая толпа и наблюдала за ними. Но в их движениях было что-то намеренное, что наполняло нас ощущением, что они знали. По-моему, именно это привлекло мое внимание к человеку, стоящему на веранде своей комнаты на пятнадцатом этаже: сосредоточенное ощущение намеренности и театральность, наполнявшая его тело, когда он наклонился над перилами. Меня захватила эта картина, и я не могла отвести взгляд. Вроде следовало бы позвать служителя бассейна и привлечь его внимание к ситуации, но что бы я ему сказала?