Николь Краусс – Хроники любви (страница 9)

Моя мама выбрала не лист и не голову. Она выбрала моего отца и, чтобы быть верной одному чувству, пожертвовала всем миром.

Иногда страницы словарей выпадали и собирались у ее ног: шпага, шпагат, шпак, шпала, шпалера, шпана, шпаргалка, шпат — как лепестки огромного цветка. Когда я была маленькой, то думала, что листы на полу — это слова, которые она потеряла и больше никогда не сможет произнести, и я пыталась вставлять их обратно на место, боясь, что иначе мама рано или поздно онемеет.

Первое случилось пять лет назад, когда мне было десять лет, это был толстый англичанин, редактор одного из издательств, где публиковали ее переводы. На левом мизинце он носил кольцо с родовым гербом, может, его собственным, а может, и нет. Говоря о себе, он взмахивал этой рукой. По ходу разговора выяснилось, что мама и этот человек, Лайл, учились в Оксфорде в одно и то же время. По случаю такого совпадения он пригласил ее на свидание. Множество мужчин звали мою маму на свидания, но она всегда говорила «нет». Но на этот раз почему-то согласилась. В субботу вечером она вышла в гостиную; ее волосы были уложены в высокую прическу, на ней была красная шаль, которую мой отец купил ей в Перу. «Как я выгляжу?» — спросила она. Она выглядела прекрасно, но мне почему-то казалось, что она не должна надевать эту шаль, что так нечестно. Я не успела ей ничего сказать, в этот момент в дверях, тяжело дыша, появился Лайл. Он удобно устроился на диване. Я спросила, знает ли он что-нибудь о выживании в условиях дикой природы, и он сказал: «Безусловно». Я спросила его, знает ли он, чем отличается болиголов от дикой моркови, и он выдал мне подробный отчет о последних минутах Оксфордской регаты, во время которой его лодка вырвалась вперед к победе в оставшиеся три секунды. «Обалдеть», — сказала я тоном, который тянул на саркастический. Лайл еще с удовольствием вспомнил, как плавал на плоскодонке по реке Червелл. Мама сказала, что она в этом не разбирается, потому что сама ни разу там не плавала. Да уж, подумала я.

После их ухода я смотрела телепередачу об альбатросах в Антарктике: они могут годами не ступать на землю, спать на лету, в небе, пить морскую воду, а потом плакать солеными слезами и возвращаться год за годом на прежние места, растя детей с тем же партнером. Я, должно быть, уснула, потому что, когда раздался скрежет маминого ключа в замке, было уже около часа ночи. Несколько прядей выбились из прически и упали ей на шею, тушь была размазана, но когда я спросила ее, как все прошло, она сказала, что знавала орангутангов, с которыми было интереснее разговаривать.

Примерно год спустя Птица сломал запястье, пытаясь спрыгнуть с балкона наших соседей, и высокий сутулый доктор, который осматривал его в медицинском кабинете, пригласил мою маму на свидание. Может быть, оттого, что он заставил Птицу улыбаться, хотя рука у него была неестественно вывернута, мама сказала «да» во второй раз после смерти отца. Доктора звали Генри Лавендер, и я считала, что его имя предвещало что-то хорошее (Альма Лавендер!). Когда зазвонил звонок, Птица сбежал вниз по лестнице голышом, в одном гипсе, поставил That’s Amore на проигрывателе и умчался обратно наверх. Моя мать спустилась по лестнице, на этот раз без красной шали, и сняла иглу с пластинки. Пока пластинка беззвучно вращалась, Генри Лавендер вошел, взял бокал холодного белого вина и рассказал нам о своей коллекции морских ракушек, многие из которых он добыл сам во время поездок на Филиппины. Я представила себе наше совместное будущее, в котором он брал бы нас в подводные путешествия и мы вчетвером улыбались бы друг другу сквозь маски под водой. На следующее утро я спросила маму, как все прошло. Она сказала, что он очень милый человек. Я восприняла это как хорошую новость, но когда днем Генри Лавендер позвонил, мама была в супермаркете, и она не перезвонила ему. Через два дня он предпринял еще одну попытку. На этот раз мама собиралась на прогулку в парк. Я сказала: «Ты не собираешься ему перезванивать, да?» И она ответила: «Не собираюсь». Когда Генри Лавендер позвонил в третий раз, она была занята чтением и время от времени восхищенно восклицала, что автору должны посмертно дать Нобелевскую премию. Мама вечно раздает посмертные Нобелевки. Я выскользнула на кухню с телефонной трубкой. «Доктор Лавендер?» — сказала я. А потом я объяснила ему, что, по-моему, он маме действительно понравился, и нормальный человек на ее месте охотно поговорил бы с ним или даже пошел бы еще на одно свидание, но я знала свою маму одиннадцать с половиной лет, и она никогда не делала ничего нормального.

И то, что она целыми днями сидела дома в пижаме и переводила книги, написанные всякими мертвыми авторами, делу не помогало. Иногда она застревала на каком-нибудь предложении на несколько часов и ходила вокруг него кругами, словно собака с костью, а потом мчалась к своему столу с воплем «Есть!», чтобы выкопать ямку и зарыть кость.

Я решила взять дело в свои руки. Однажды к нам в шестой класс пришел проводить беседу ветеринар по имени доктор Туччи. У него был приятный голос и зеленый попугай по кличке Гордо, который уныло смотрел в окно, сидя у него на плече. Еще у доктора были игуана, два хорька, черепаха, три лягушки, утка со сломанным крылом и удав по имени Махатма, который недавно сменил кожу. У себя на заднем дворе он держал двух лам. После урока, пока все остальные щупали Махатму, я спросила, женат ли доктор, и когда он удивленно ответил «нет», попросила у него визитку. На ней была нарисована обезьяна, и несколько ребят сразу оставили в покое змею и начали тоже клянчить себе визитки.

Ночью я нашла хорошую фотографию мамы в купальнике, чтобы послать доктору Фрэнку Туччи с приложением списка лучших черт маминого характера. В списке значились высокие умственные способности, любовь к чтению, привлекательность (смотри фото), чувство юмора. Птица посмотрел список и, подумав немного, предложил самоуверенность, слово, которому я его научила, и еще УПРЯМСТВО. Я сказала, вряд ли это ее лучшие черты или даже просто хорошие. Птица сказал: если эти качества будут в списке, то они будут выглядеть хорошими, и еще: если доктор Туччи согласится встретиться с ней, он уже будет ко всему подготовлен. Тогда этот аргумент показался мне резонным, так что я добавила в перечень самоуверенность и упрямство. Внизу я написала наш номер телефона. Потом отправила все это по почте.

Прошла неделя, а он все не звонил. Прошло еще три дня, и я уже подумала, что, наверное, не следовало писать самоуверенность и упрямство.

На следующий день зазвонил телефон, и я услышала, как мама говорит: «Какой Фрэнк?» Последовала долгая пауза. «Простите?» Опять пауза. Потом она истерически расхохоталась. Повесив трубку, она зашла ко мне в комнату. «И что это было?» — невинным тоном спросила я. «Где?» — откликнулась мама еще невиннее. «Ну, кто сейчас звонил», — сказала я. «А, ты про это, — отозвалась она. — Надеюсь, ты не возражаешь — я устроила двойное свидание: я с заклинателем змей, а ты с Германом Купером».

Герман Купер — восьмиклассник из нашего квартала; жуткий тип, называет всех пенисами и весело гогочет при виде огромных яиц соседской собаки.

— Да я лучше вылижу тротуар, — сказала я.

На двенадцатый день, когда я прошла по коридору мимо Шэрон Ньюмен и ее друзей, Шэрон сказала: «Что за отвратительный свитер!» «Иди поешь болиголова», — подумала я и решила носить папин свитер до конца своих дней. Я проносила его почти до конца учебного года. Свитер был из шерсти альпаки, и к середине мая в нем стало невыносимо жарко. Мама думала, что это — запоздалое проявление моего горя. А я вовсе не пыталась поставить какой-то рекорд. Мне просто нравилось ощущение от этого свитера.

Пару раз, проходя мимо двери, я слышала, как она разговаривает с этой фотографией. Мама одинока, даже когда мы рядом с ней. Иногда я думаю о том, что с ней станет, когда я вырасту и уеду жить своей жизнью, и у меня живот начинает болеть. А иногда мне кажется, что я никогда не смогу оставить ее.

В день, когда мне исполнилось четырнадцать, Птица разбудил меня, прыгнув на мою кровать и запев For She’s а Jolly Good Fellow. Он подарил мне растаявшую плитку шоколада «Хершис» и красную шерстяную шапку, которую раздобыл в бюро находок. Я сняла с шапки кудрявый светлый волосок и носила ее весь день. Мама подарила мне анорак, испытанный Тенцигом Норгеем из племени шерпа, который поднялся на Эверест с сэром Эдмундом Хиллари, а еще старый кожаный летный шлем вроде того, что носил мой кумир Антуан де Сент-Экзюпери. Отец прочел мне «Маленького принца», когда мне было шесть лет, и рассказал, что Сент-Экзюпери был замечательным летчиком и рисковал жизнью, чтобы проложить почтовые маршруты в отдаленные точки земного шара. В конце концов его сбил немецкий истребитель, и он вместе с самолетом пропал без вести в Средиземном море.

Кроме куртки и шапки мама подарила мне книгу какого-то Дэниела Элдриджа, который, как она сказала, заслужил бы Нобелевскую премию, если бы ее давали палеонтологам.

— Он умер? — спросила я.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто так, — ответила я.

Птица спросил, что такое палеонтолог, и мама ответила, что если он возьмет полный иллюстрированный путеводитель по музею Метрополитен, разорвет его на тысячи маленьких кусочков, развеет их по ветру со ступенек музея, подождет несколько недель, вернется и прочешет Пятую авеню и Центральный парк в поисках как можно большего количества уцелевших кусков, а потом попытается реконструировать историю живописи, включая школы, стили, жанры и имена художников по этим обрывкам, это будет то же самое, чем занимаются палеонтологи. Только они изучают окаменелости, чтобы определить происхождение и эволюцию жизни. В четырнадцать лет пора бы уже знать, где и как зародилась жизнь, сказала мама. Негоже жить вот так, не представляя, как все началось. Потом, мимоходом, будто это вовсе не самое важное, она сказала, что эта книга папина. Птица подбежал потрогать обложку.