Николь Краусс – Быть мужчиной (страница 35)

Разговор у них шел легко и живо. Нос у него не так легко ломается, сказал он ей, только ребра, а губы — губы обычно распухают и кровоточат во время боксерских матчей, потому что они у него большие. Он спросил, длинные ли у нее руки, и не успела она ответить, как он через стол взял ее за руку и поднес ее ладонь к тому месту, где нижнее левое ребро у него выпирало, потому что после перелома болталось незакрепленным внутри тела.

Пришел официант и разлил по бокалам вино. Когда он ушел, она взяла Немецкого Боксера за руку и поднесла его ладонь к такому же ребру на своем теле, которое точно так же выступало всю ее жизнь, сколько она себя помнила.

— Как это возможно? — удивился он. — Наверное, ты тоже его ломала. — Но, насколько она знала, никаких ребер она никогда не ломала. В ребрах, как ей казалось, есть что-то изначальное, они пытаются что-то нам сообщить посреди всей этой поколенческой путаницы насчет того, что значит быть женщиной, что значит быть мужчиной, и можно ли сказать, что эти понятия друг другу равны или различаются, но при этом равны, или нет.

Ее большая двуспальная кровать была для Немецкого Боксера слишком мала, и ему пришлось свернуться клубочком, как ребенку. Свет гималайской соляной лампы окрашивал его тело в теплые розовые тона. Вот о чем они говорили: о его детстве на ферме у Северного моря и о том, как, если его семья ходила к кому-нибудь в гости на ужин, они всегда приносили с собой цветы, собранные в полях, и о том, что с тех пор у него осталось убеждение, что все цветы должны выглядеть так, будто их украли; о своих любимых книгах; о том, странно ли немцу спать с еврейкой, дедушка и бабушка которой пережили Холокост; о ее сестре; о его брате; о том, что она больше не хочет выходить замуж; о том, что теперь женщины постарше часто встречаются с мужчинами намного моложе, и эти мужчины хотят детей, а у таких женщин, как и у нее, дети уже есть; о проблемах, которые приносит с собой моногамность; о проблемах, которые приносит отсутствие моногамности; о его убежденности, что в боксе главное не насилие, а дисциплина: физическая и та, которая требуется, чтобы встретиться со своими страхами лицом к лицу.

А потом оказалось, что уже четыре утра, и он сказал, что ему надо домой. Она ответила, что он может поспать у нее. Он сел, начал натягивать джинсы и сказал, что не может. Он не может уснуть, если с ним в постели кто-то есть. Она удивилась, а он помрачнел. «Это никому не нравится», — сказал он, будто уже проводил референдум, и этот референдум дал однозначный результат. Когда жена ушла от него к другому, она ему сказала, что это потому, что тот, другой, держал ее в объятиях, когда они засыпали. Конечно, были у жены и другие причины для недовольства. Когда она наконец призналась, что влюблена в другого и собирается уйти от Немецкого Боксера, она это сказала по телефону, и во время разговора он делал записи, чтобы ничего не забыть. Записи он делал на форзацах «Призраков при свете дня», мемуаров журналистки о двадцати годах работы в зонах военных действий. И первым пунктом в списке, дважды подчеркнутым, был тот факт, что он не в состоянии всю ночь обнимать жену.

Он, может, и хотел бы уметь спать с кем-то рядом, сказал он сейчас. Просто ему так не расслабиться. Он лежит настороженный и напряженный, и чтобы уснуть, ему могло потребоваться несколько часов. Осложняло ситуацию то, что он знал: если не выспится, у него может начаться мигрень. Мигрени у него начались с тринадцати лет. Они сопровождались аурой, от которой темнело в глазах, и единственное, что можно было сделать при мигрени, — это свернуться в клубочек и ждать, пока она пройдет. Что именно вызывало приступы, точно никто не знал, но он был уверен, что недостаток сна имеет значение, так что сон приобрел для него невероятную важность. Спокойно он себя чувствовал только в одиночестве, и тогда он засыпал через несколько мгновений после того, как опускал голову на подушку. С ним всегда так было, сказал он ей. Последний раз он хорошо спал рядом с другим человеком в пять лет — он тогда просил маму посидеть у кровати и подержать его за руку. Но он до сих пор помнил, как спокойно ему было, как хорошо. И все равно каждый раз, когда Немецкий Боксер рассказывал, что его неспособность расстраивала его жену и других женщин, в тоне его слышались раздражение и обида: почему они не понимали, что ему плохо, когда он делит с кем-то постель? Что это причиняет ему страдания? В ту единственную ночь, когда они спали вместе — они были посреди леса и выбора у него не было, — он спросил ее, не против ли она, если он прочтет «Отче наш». Он как раз ее повалил, завернул ей руку за спину и навис над ней всеми своими девяноста килограммами. А теперь они лежали спокойно, ее спина к его животу, и он обнимал ее своими длинными руками. Vater unser im Himmel, geheiligt werde dein Name, прошептал он. Dein Reich komme; dein Wille geschehe, wie im Himmel so auf Erden.

Свобода

Тем самым летом, когда ее мальчикам было одному тринадцать, другому десять, а она спала и не спала с Немецким Боксером, она возвращалась со своим другом Рафи из находившегося в окрестностях Тель-Авива мошава, где он вырос. Мошав назывался Свобода — на иврите это звучало лучше, менее странно, но в любом случае тут он родился и вырос, и когда они подъезжали к мошаву по пыльной дороге, которая вилась между полями апельсиновых деревьев, а их дети шумели на заднем сиденье, он сказал ей, что, когда в сорок два наконец пошел к психотерапевту, он спросил вслух почти что самого себя, как иногда задаешь вопросы без ответа вслух в присутствии таких людей: «Чего я хочу? Чего я на самом деле хочу?» На что терапевт ответил: «Того же, чего вы всегда хотели. Свободы».

Была суббота, из Тель-Авива они выехали рано утром. Проснувшись, она получила сообщение от Рафи — он спрашивал, что они с детьми собираются делать, и предлагал кое-куда вместе съездить. Куда, спросила она в ответном сообщении. В поля моего детства, ответил он. Их с Рафи дети, все мальчики, хорошо ладили, так что они обычно уходили поиграть в футбол или где-нибудь лазали, и они с Рафи могли поговорить спокойно. Рафи танцор, он был танцором с трех лет, когда начал заниматься в танцевальной студии своей матери. Для него главным всегда было тело, а вот она много лет существовала исключительно внутри сознания (или так ей казалось) и полностью слилась со своим телом, только когда родила одного ребенка, а потом второго, когда выполнила то, чего требовала от нее биология, — и когда она это сделала, то наконец стала жить внутри своего тела и в тридцать пять лет начала заниматься танцами. Иногда они разговаривали об этом, иногда о своих романах или о том, чего еще они хотят от жизни. Мальчики носились по детской площадке, где Рафи потерял девственность. Он здесь повсюду успел позаниматься сексом, сказал он ей — вон в том здании, когда оно опустело, за тем сараем, на том бесплодном травянистом холме.

Потом они все пошли в дом его детства, мальчики набрали полные карманы красных плодов личи, их покусали ползавшие в траве противные муравьи, а после этого они поехали в соседнюю арабскую деревню пообедать, и владелец хумусии отругал их за то, что они налили собаке воды в миску, из которой ели люди. Собаке дали воду в пластиковой коробке для упаковки еды навынос, но она все равно не хотела пить.

Теперь они ехали домой по шоссе, и она как раз говорила Рафи, как всю неделю ей рассказывают совершенно невероятные истории. Вроде бы она не просила окружающих делиться с ней интимными и ошеломляющими деталями своей жизни, но, может, каким-то образом и просила — может, она выглядела как человек, который в чем-то пытается разобраться, в чем-то одновременно огромном и мимолетном, к чему нельзя подойти напрямую, а только через подобные чужие истории.

За окном пассажирского сиденья пролетало бирюзовое море. Дети то смеялись, то ныли.

— Я ведь тебе рассказывал про курицу под машиной в Ливане? — спросил Рафи. Нет, сказала она, не рассказывал, она бы запомнила.

Хоть Рафи и танцор, с восемнадцати до двадцати трех он служил в «Сайерет Голани», элитном подразделении спецназа, которое известно тем, что солдатам в нем приходится выдерживать невероятные физические нагрузки. Стать мужчиной в его стране означало стать солдатом — солдатская служба представляла собой инициацию, через которую необходимо пройти вне зависимости от того, нравится тебе это или нет, хотя сложно сказать, на какой стадии ты перестаешь быть мальчиком. В первый раз, когда стреляешь в движущуюся цель? В первый раз, когда воспринимаешь врага как животное? Или в первый раз, когда ты обращаешься с ним как с животным?

У Рафи, как и у любого восемнадцатилетнего израильтянина, не было иного выбора, кроме как пойти в армию. Но от него не требовалось проходить изнурительный процесс отбора в спецподразделения или год мазохистского обучения, который следовал за этим. Не требовалось от него и идти после трех лет обязательной службы еще два года служить офицером. Но Рафи давно сам себе обещал, что пойдет служить в спецназ, в такое подразделение, которое заставит его дойти до предела своих физических и умственных возможностей. Что он станет животным, но чистым животным, которое действует исключительно на инстинктах, как летящий тигр — символ «Сайерет Голани», который десантники получали в виде значка во время церемонии приема в подразделение.