Николь Краусс – Быть мужчиной (страница 34)

— Я как раз того типа человек, каких набирали в НАПОЛА, — говорит он, имея в виду элитные подготовительные школы, в которых из сильных, послушных и относительно умных немецких юношей воспитывали руководителей СС. — Я всегда чрезмерно обожал своих наставников и стремился исполнить все до последнего требования, которые они ко мне предъявляли, потому что мне страшно было подумать, что я их разочарую. Если прибавить к этому мой рост и телосложение, то получится, что я как раз человек того склада, который им нужен. А быть нужным — это почетно. Так что, видишь, именно моя тяга к почету и похвале привела бы меня прямо в ряды СС.

— Ну и униформа тебе бы, конечно, понравилась, — говорит она, вспоминая сшитые в Лондоне белые рубашки, которые висят в ряд на перекладине под лучами солнца в его спальне, вспоминая костюмы, сшитые в Неаполе не только по его мерке, но и по его вкусу (никакого шелка, никакой подкладки, только грубые на ощупь материалы), его зимнее шерстяное пальто, так изысканно сшитое, что он не засовывает руки в карманы — боится его испортить. И его боксерские перчатки из белой кожи, сшитые на заказ фирмой «Уиннинг» в Японии на его тонкие пальцы и узкие запястья. Эти доказательства ее не радуют. Она предпочла бы верить, что мужчина, с которым она спит, ни при каких условиях не смог бы стать нацистом. Но она уже достаточно хорошо его знает и не может сказать, что он так уж не прав.

На берегу озера парочки лежат, прильнув друг к другу, на солнце или под ольхой, целуются или лениво поглаживают полуголые тела друг друга, и когда они проходят мимо красивой пары, Немецкий Боксер привлекает к ним ее внимание, отмечая их красоту, а может, даже немного завидуя. Он был счастливо женат почти десять лет — невероятно счастливо, как он это описывает, пока его жена, актриса, не ушла от него к своему партнеру по сцене, с которым они играли Гвиневру и Ланселота в спектакле театра Фольксбюне. С тех пор он лишился ощущения, которое было у него всю жизнь — что он благословлен и никакие беды не могут его коснуться. Близкие ему люди считают, что это даже хорошо, признает он, потому что до того, как его подкосил развод, он часто бывал невыносим. Но развод его сломал, он предпочел бы оставаться счастливым и невыносимым, чем таким, каким он теперь стал.

Они доходят до пивного ресторана на восточном конце озера и заходят выпить. Сегодня воскресенье, и за столами, покрытыми скатертями в красно-белую клетку, полно немцев, вышедших насладиться природой. От воды доносятся радостные крики детей. Немецкий Боксер говорит ей, что благодаря долговязой фигуре и длинным рукам ее старший сын, которого он видел на фото, мог бы стать отличным боксером, и она не видит смысла повторять, что ее сын никогда не будет боксером, что боксер из него примерно такой же, как и немец. Не найдя зацепки, разговор перетекает на Октоберфест, и он начинает ей объяснять, что такое дирндл.

— И ты бы убивал людей? — спрашивает она его теперь, хотя, наверное, в ее голосе было бы меньше изумленного неверия, если бы она не говорила с человеком, который периодически сбивал с ног незнакомцев одним ударом, а как-то раз чуть не сломал деревянные перекладины изголовья ее кровати, потому что посреди оргазма ощутил неудержимое желание что-нибудь уничтожить.

— Конечно, убивал бы, — говорит он. — Убивал бы и верил — меня бы вырастили так, чтобы я верил, — что поступаю правильно.

— Я бы не смогла никого убить, — уверяет она.

Немецкий Боксер смотрит на нее с вежливым скептицизмом, держа в руках бокал с пивом. И действительно, стоит ей это заявить, как сознание начинает подкидывать ей исключения.

Через несколько дней она в текстовом сообщении пишет, что вот в сорок первом он бы постучал к ней в дверь в кожаных сапогах, и он отвечает, что невинных людей точно не смог бы убивать. Ей кажется, что это не соответствует его собственным словам на той прогулке у озера в мирный солнечный день, но когда она ему отвечает, чтобы уточнить, каких тогда людей, он так уверен, что стал бы убивать, ответа она не получает, и ее сообщение висит в чистилище WhatsApp, помеченное всего одной серой галочкой, потому что Немецкий Боксер любит выключать телефон, когда ощущает, что он ему не нужен. Потом, когда они ужинают вместе в вегетарианском ресторане в Митте, он говорит, что, разумеется, не смог бы приходить за людьми к ним домой, депортировать или казнить их. За кого она его принимает? Когда он сказал, что смог бы убивать людей, он имел в виду в бою — он уверен, что его направили бы в Ваффен-СС и послали бы на фронт. Ей не хватает духа спросить, почему он так уверен, что его не послали бы в гестапо, или в общие СС, которые занимались проведением в жизнь расовой политики нацистов, или даже в подразделения «Мертвая голова», которые занимались концлагерями и лагерями уничтожения.

Они сидят молча и ждут, пока принесут заказанные ими клецки. Через несколько мгновений Немецкий Боксер говорит, что, может, он и ошибается. В конце концов, говорит он, у его деда вечно были неприятности от нацистов, потому что он разрешал цыганам жить на своей земле, прадеда убили в ходе программы Т-4, а отец был из тех людей, которые отказываются следовать за любыми вождями. Наверное, он все-таки не стал бы нацистом — будем надеяться, что не стал бы, говорит он. Она кивает. На самом деле она согласна, что эта беседа бессмысленна, потому что, каким бы человеком он сейчас ни был, в прошлом он был бы кем-то другим, его бы формировали другие силы, а человека, которым он стал бы тогда, сейчас не существует.

Хотя, конечно, она продолжает обо всем этом думать.

Познакомил их общий друг в Нью-Йорке, и они по имейлу договорились поужинать следующим вечером. Он попросил назначить встречу попозже, потому что днем у него боксерский матч. А где он боксирует, спросила она, ей было бы интересно посмотреть. Она вообще-то никогда не видела боксерских матчей, даже по телевизору — от жестокости и крови ее начинало мутить. Он написал, что после матча она вряд ли захочет иметь с ним дело, потому что боксирует он в клубе, где никто душ не принимает, но если она ему все еще будет нравиться после завтрашней встречи, он отведет ее в клуб и они побоксируют. А до тех пор он оставит клуб в секрете. «Там никто меня не знает, не знает, чем я занимаюсь, что я думаю и чего хочу», — написал он. Она перечитала его имейл три раза, потом ответила, что ему придется быть поосторожнее, потому что она смертельно опасна. Она не знала, почему так написала. Может, из-за высокомерия в его словах, скрытого вызова: «Если ты мне все еще будешь нравиться». Из-за гордости, которую пробудили в ней эти слова, хотя она знала, что он пишет на неродном ему языке и вряд ли владеет в нем всеми нюансами, как в немецком, и еще потому, что ей хотелось дать ему понять, что она обладает — и всегда обладала — определенной властью над мужчинами. Или она просто хотела показать, что взрывная сторона натуры есть и у нее, что между ними тут равновесие, а может, даже и не равновесие — если рассматривать способность взрываться как разновидность силы, то перевес, возможно, будет на ее стороне. Может, это было позерством, а может, и не было.

«У меня часто ломаются ребра, — написал он в ответ. — Пожалуйста, будь осторожнее, когда соберешься меня уничтожать». Иными словами, он точно знал, что с ней делать. Поймал ее, закружил и близко притянул; он знал, как с ней себя вести, знал, что сочетание силы и уязвимости в мужчине производит сильное впечатление на определенный тип женщин, к которому она, похоже, относится. И действительно, после этого краткого разговора она решила, что приведет его домой и переспит с ним.

Когда она приехала в ресторан, он уже был на месте, точно как немецкие поезда: всегда уже на месте и ждут тебя, когда приходишь на станцию. Его размеры производили впечатление. Такого нельзя не заметить — он был на голову, а может, и на две выше всех окружающих. Если бы ее кто-то спросил в тот момент — например, официант, проходивший мимо с высоко поднятым подносом, — нравится ли ей чувствовать себя маленькой рядом с мужчиной, она бы сказала, что да. Но с оговоркой! Маленькой, но сильной духом. Иными словами, ей бы хотелось, чтобы он был волком в овечьей шкуре, пока она не разрешит ему скинуть эту шкуру и стать волком, и тогда уж чистейшим волком, без малейшего следа овцы, на все то время, пока они будут трахаться у нее в постели, а потом пусть снова станет человеком, которому ни за что не придет в голову схватить ее за горло, если он чего-то от нее захочет. Можно ли на такое рассчитывать? А, и еще один момент: иногда ему следовало взрывать ее мозг очень медленно и нежно.

Он протянул ей стебелек крошечных бледно-лиловых цветов. Она подумала, что он сорвал их по дороге, но потом выяснилось, что он купил целый букет, просто остальные отдал беременной женщине в метро, которая ими восхитилась и спросила, для кого они, — ему как раз в тот момент пришло в голову, что он купил букет цветов для незнакомки и, возможно, это слегка чересчур. Их проводили к столику. В ресторане было сумрачно и тепло, вдоль стен стояли старые застекленные шкафчики, как в аптеке, — это место и было аптекой, а потом простояло закрытым несколько десятилетий, пока наконец не ожило вновь как итальянский ресторан. Когда к столу подходили официант или официантка, Немецкий Боксер прерывал фразу, улыбался им и благодарил.