Николь Краусс – Быть мужчиной (страница 28)

— Ты имеешь в виду службу социального обеспечения, — говорит Тамар, выбрасывает остаток обеда в мусор и смотрит на часы: еще двадцать минут до следующего пациента.

— Ну да, верно, — говорит ее мать.

— Босфор! — сказала, наверное, ее мать человеку из службы социального обеспечения, демонстрируя знания, полученные из множества ночных телепередач. — Если на свете и есть река с именем красивее, я такой не знаю. И подумать только, она разделяет два континента! — наверняка сказала она, потому что ее мать тоже умела включать обаяние, если хотела.

— Хочу вам объяснить, зачем я пришел, Илана, — сказал человек из социального обеспечения. — Наверное, вам лучше сесть, это может оказаться для вас потрясением.

Он подвел ее к тахте и усадил. Мать говорит, что она не то чтобы пригласила его войти, но стоит дать палец, так тебе всю руку откусят.

— Я и не ожидал, что вы его сразу узнаете, столько лет прошло. — Человек из социального обеспечения оглянулся на дверь, и ее мать опять обратила внимание на старика в шляпе и темном костюме, который молча стоял в коридоре. — Мы его всего несколько дней назад нашли, он еще не вполне пришел в себя, — сказал человек из социального обеспечения. — Вы его не узнаете?

— Я думала, он ваш напарник, — сказала ее мать и поерзала, пытаясь вспомнить, не должна ли она кому-нибудь денег. Человек из социального обеспечения рассмеялся, продемонстрировав большие турецкие зубы.

— Ну ладно, — сказал он внезапно серьезным тоном. — Раз вы спросили про мою семью, можно я расскажу вам небольшую историю?

Ее мать посмотрела на часы и с изумлением обнаружила, что еще даже половины девятого нет. Она уже давно ложилась не раньше полуночи. Я и решила, сказала она Тамар, что телевизор подождет. Разве можно прогнать такую вежливую Шехерезаду?

— Ну ладно, — сказала она, стараясь не обращать внимания на старика, который темной лужицей замер у ее передней двери.

Человек из социального обеспечения достал носовой платок и снова вытер лоб.

— Открыть окно проветрить? — спросила ее мать.

— Почему бы и нет?

— Потому что в него может залезть человек с ножом.

— Что-что?

— Мне бы тоже полегчало от ветерка, но я живу одна, мистер Азрак, моя дочь в Нью-Йорке, а с моим сыном длинная история.

— Называйте меня Рон.

— Я живу одна, Рон, и я уже немолода, как видите, так что приходится быть осторожной.

Тамар представляет, как в квартиру влетает теплый воздух, неся с собой звук мопеда и голоса парочки, которая идет по улице мимо дома и ругается, и как человек из социального обеспечения манит старика, все еще стоящего у двери, а тот входит, не снимая шляпы, идет медленно, а за пару метров от ее матери останавливается и со спокойным непроницаемым выражением лица изучает ее крашенные в рыжий цвет волосы, широкое лицо с веснушчатыми щеками и все еще на удивление гладкой кожей, ее внимательные карие глаза и футболку, на которой написано «Верь мне, я доктор». Тамар представляет, как мать внезапно жалеет, что не надела чего-то поприличнее, потому что на нее давно уже так внимательно не смотрели. Как она жестом указывает ему на стул и старается не обращать внимания на внезапные мурашки по коже, и как он снимает шляпу, прижимает ее к груди и садится у открытого окна, прямо, будто в самолете ждет взлета, после которого можно будет расслабиться. Как ее мать снова ставит чайник на плиту, а когда она возвращается, человек из социального обеспечения сквозь очки в серебряной оправе тоже смотрит на нее с любопытством — с чего это она стала всех так интересовать?

Потом, говорит мать, человек из социального обеспечения начал рассказывать о своих бабушке и деде. Не из Турции, из другой ветви — родителей матери, которые приехали из Салоник.

— Интернациональная семья, — говорит Тамар.

— Но все из одного региона. Когда его отец познакомился с его матерью, ему было очень приятно, что она уже умеет готовить все его любимые блюда.

Тамар ждет, что ее мать, которой не приходилось ни для кого готовить с тех пор, как умер отец Тамар, скажет что-нибудь язвительное на этот счет, но она ничего не говорит. Вместо этого она пересказывает историю, которую рассказал ей человек из социального обеспечения, о том, как его дед и бабушка познакомились подростками в Салониках, хотя дедушка не сразу убедил бабушку полюбить его. Как они наконец поженились в 1939 году и поселились в маленькой квартирке за старыми стенами города, и его дедушка начал работать в галантерейном магазине, которым семья его бабушки владела две сотни лет. Он рассказывал, и матери Тамар казалось, что она чувствует запах Эгейского моря, волны которого омывали старый порт, и корабельное топливо, и слышит, как воркуют голубки на тихой улице, где жила молодая пара. Темная лужица у нее за спиной тоже слушала, в комнате было тихо, даже на улице Черниховского было тихо, пока бомбы Муссолини падали на Салоники. Но она не могла расслабиться, чувствуя, что он смотрит ей в затылок.

— Во время войны мои бабушка и дед друг друга потеряли, — сказал ей человек из социального обеспечения. — Оба добрались до Израиля, обоим сказали, что их супруги погибли, и оба не готовы были возвращаться в Салоники, откуда вывезли пятьдесят тысяч человек, и почти никого из них не осталось в живых. А потом в один прекрасный день, за две недели до того, как бабушка должна была выйти замуж за мужчину постарше, тоже овдовевшего в войну, дедушка увидел ее в окне автобуса, который проехал перед ним по улице Алленби.

На мгновение в комнате воцарилась тишина.

— Невероятно! — сказала наконец мать Тамар. — Потрясающая история! Но теперь я все-таки вынуждена спросить, зачем вы пришли. Вряд ли службе социального обеспечения нечего делать, кроме как посылать рассказчиков историй в гости к старухам.

— Да, конечно, — сказал он, негромко рассмеявшись. — Я рассказал эту историю просто потому, что подобные вещи случаются чаще, чем вы думаете. Пропавших находят, мужья и жены, братья и сестры снова встречаются, и, как вы увидите… вы правда еще не догадались? Конечно, это очень естественная реакция, не будем с этим торопиться.

— С чем торопиться? — поинтересовалась ее мать. К этому моменту, говорит она Тамар, она уже успела начать злиться. — Я не представляю, о чем вы говорите, объясните, наконец, зачем вы пришли!

Тут Рон Азрак встал, расправил складки на своих брюках хаки, подошел к ней и с ласковой улыбкой положил руку ей на плечо.

— Понимаете, — сказал он, показав на морщинистого старика у окна, — мы наконец его нашли.

— Кого? — спросила мать, отодвинув плечо и ощупывая голову в поисках очков для чтения.

— Вы, наверное, уже перестали надеяться.

— Надеяться? На что? — воскликнула она, не пытаясь спрятать растущее раздражение.

— Ваш муж, — прошептал он, и ресницы его слегка затрепетали, словно пытаясь защититься от насилия.

— Мой муж? — почти заорала она. — Что насчет моего мужа?

На это человек из социального обеспечения, который, наверное, привык к раздражению, вызываемому методами работы его агентства, ответил:

— Вот он.

Когда мать произносит эту фразу, у Тамар невольно вырывается смех. Мать говорит Тамар, что она тоже рассмеялась — так громко рассмеялась, что это, наверное, звучало как крик, потому что муж — не тот, который сидел у окна, и не тот, что умер пять лет назад, — ворвался в комнату, держа на руках младенца с красным наморщенным личиком.

— Что тут происходит? — закричал он, переводя взгляд с кудрявого турка на старика, а потом на мать. Мать попыталась объяснить, но каждый раз, когда она открывала рот и пробовала что-то сказать, ее опять накрывал приступ смеха. Младенец вскинул в воздух кулачок и завизжал. Сосед сверху начал его подбрасывать, а когда это не помогло, принялся покачиваться из стороны в сторону, все еще пытаясь выяснить, нужна ли его помощь.

— Все в порядке, — наконец сумела выговорить ее мать, утирая глаза мятым платочком, который нашла в кармане. — У нас тут просто недоразумение. Этот человек меня с кем-то спутал.

Услышав это, человек из социального обеспечения не стал возражать, просто в очередной раз выдал спокойную и любезную профессиональную улыбку.

— Уверяю вас, мы ни с кем вас не спутали.

— Да нет, спутали, мистер Азрак, — сказала ее мать.

— Рон, — упорно поправил ее он.

— Уж извините, что потратили на меня время, — сказала ее мать, — но мой муж не пропал. Я точно знаю, где он: похоронен на кладбище Яркон рядом со своей матерью.

Муж сверху озадаченно перевел взгляд с ее матери на человека из социального обеспечения, а тот вытер руки о брюки, расстегнул медные застежки своего портфеля и вынул толстую папку. Все это время старик продолжал молча сидеть в шляпе, потирая указательный и большой пальцы друг о друга, как в международном жесте, обозначающем деньги. Ее мать отметила, что за то короткое время, что он пробыл в квартире, он будто самую капельку уменьшился.

Тут в кухне отчаянно засвистел чайник. Человек из социального обеспечения выжидающе посмотрел на мужа сверху, тот вопросительно приподнял брови, будто спрашивая «Кто, я?», потом стал торопливо искать, куда положить кричащего младенца. В этот момент старик у окна развел руки, жестом показывая, как принимает младенца, а муж сверху так удивился этому, да и всему творившемуся вокруг, что отдал ребенка старику и бросился выключать чайник. Как только старик принялся покачивать младенца на колене, тот затих, изумленно распахнув глаза. Губы у старика зашевелились, и через мгновение, когда вдруг затих и чайник, в квартире слышались только первые звуки, которые издал Муж — тихая бессловесная песенка: «Лай-ла-лай, лай-ла-лай-ла ла-ла-ла-лай».