Николь Краусс – Быть мужчиной (страница 30)

Тамар вскакивает с постели, надевает халат — пушистый шенилловый халат, который дети несколько лет назад подарили ей на день рождения, настолько же удобный, насколько и неприглядный, выдирает телефон из розетки и идет на кухню. Если Шломи не собирается ничего предпринимать на этот счет, если он готов сидеть и смотреть на то, как мать обманывают этот тип и агентство, помогающее ему в его наглых планах, придется Тамар самой с этим разобраться.

Она звонит матери. В Израиле полдевятого утра, и мать либо собирается в бассейн, либо готовится к уроку. Но после четвертого или пятого звонка, когда мать отвечает, Тамар слышит шум, крики детей, а потом гулкий голос кого-то предупреждает о том, что с другой стороны веревок сильное обратное течение.

— Погоди, я тебя не слышу! — кричит ее мать.

— Ты где? — спрашивает Тамар, потому что, судя по звукам, это пляж, а ее мать ненавидит пляж, всегда жалуется, что море грязное, а про пляжные кафе, где всегда полно народу, говорит, что цены там чистый грабеж. Пару раз в детстве мать согласилась сводить их с Шломи на пляж, но один раз при этом Шломи ужалила медуза, после чего мать стала думать о пляжах еще хуже. На море она предпочитает смотреть с удобной набережной, по которой ходит в бассейн или из бассейна два-три раза в неделю, но в остальном она из тех немногих горожан, которые практически повернулись к морю спиной.

— Я тебя не слышу, — отвечает мать, — я на пляже.

— Что ты там делаешь?

— Мы кофе пьем.

— То есть ты и он?

— Кто?

— Муж.

Мать не отвечает.

— Я поговорила со Шломи, мама. Ты мне забавную историю по телефону рассказала, но до главной изюминки явно не спешила дойти.

— До какой изюминки?

— До того, что он никуда не делся! Что ты допустила какого-то маленького старичка, которого кто-то объявил твоим мужем, к себе в квартиру, к себе… — Тут Тамар умолкает, потому что ей впервые пришло в голову, что мать могла пойти и дальше, не просто пригласить его сидеть на стуле у окна, что она могла пустить его к себе в постель.

Ее мать смеется.

— Что смешного? — интересуется Тамар.

— Не такой уж он маленький, — говорит мать, а потом Тамар слышит, как она говорит ему: — Да это просто Тамар, моя дочь Тамар.

— Нам надо поговорить, мама. Я не понимаю, зачем ты в это впуталась, и я переживаю.

— О чем ты переживаешь? Я просто пью кофе на пляже, вот и все. Я тебе потом позвоню. И вообще, почему ты не спишь ночью? Айрис опять гуляла допоздна? Наконец-то настала расплата за все те ночи, когда ты в ее возрасте гуляла. Но ей полезно, пусть развлекается. Вон ты какая серьезная стала.

На этой новой, более легкомысленной ноте мать вешает трубку, шум волн исчезает, и Тамар возвращается в тишину своей кухни на пригородной улице, где она прожила последние двенадцать лет, с тех пор как Айрис исполнилось три.

— Не такой уж маленький! — повторяет она. Но ответом ей служит лишь гудение холодильника «Сабзеро» — этот звук она слышит, только когда остается в доме одна.

В следующие дни Тамар успевает узнать от Шломи, что Муж еще не переселился к их матери, но проводит с ней много времени. Он из Венгрии, иврит у него, как оказалось, все-таки не такой красноречивый, как у Альтермана, он просто знает наизусть пару стихотворений Альтермана, которые читает вслух, когда ему не хватает иврита. Однако их мать привыкла к ломаному ивриту иммигрантов, и она хороший учитель — Муж уже многое запомнил из ее замечаний. Почему он так долго был потерян, почему его нашли только сейчас, так и остается неясным — ни Шломи, ни мать не могут ей ничего четко объяснить. Его вывезли из Венгрии несколько лет назад — два, три года, может пять, — или он сам себя вывез, и с тех пор он жил в Нетании, играл там в карты в венгерском клубе, пока кто-то не опознал его или пока он сам не обнаружил, что он пропавший Муж.

Ни Шломи, ни мать, похоже, не волнует, что даты не складываются: в войну он был ребенком и не мог тогда ни на ком быть женат, а мать их никак не связана с Венгрией, никогда там даже не была. Пока Муж торчал за железным занавесом, мать росла в Иерусалиме, превратилась из девочки в женщину, училась в Еврейском университете, познакомилась с отцом, вышла замуж, переехала в Тель-Авив, забеременела и родила Тамар, а через четыре года — Шломи. Почему, спрашивает Тамар, когда железный занавес наконец поднялся и впустил ненадолго свет демократии, Муж не предпринял ничего, что помогло бы его найти? Почему только недавно, когда венгерское правительство стали контролировать крайне правые и оно начало все откровеннее поддерживать ксенофобию на государственном уровне и восхвалять нацистских пособников, Мужу, не имевшему родни и жившему в маленьком городке, где соседи всё активнее демонстрировали антисемитизм, наконец пришло в голову поднять белый флаг потерявшихся, которые хотят, чтобы их нашли? Разве не существует срока давности на заявление о том, что ты потерялся? И при чем тут вообще ее мать? Какое-то время Тамар даже думает — может, у матери есть тайна, которую она скрывала от остальной семьи. Мать всегда готова была выслушать и поддержать, всегда отдавала себя Тамар, Шломи и их отцу ровно в той степени, чтобы они чувствовали, что она уделяет им всем внимание. Когда родилась Айрис и потребовала от нее всего сразу, Тамар задумалась о том, как это получалось у матери, как она умудрялась делать так, чтобы дети чувствовали — их видят и слышат, о них заботятся, их любят, но при этом не отдавала им всю себя, маленький кусочек сохраняла для чего-то другого. Сама Тамар не знает, как это делать. Она дает либо слишком много, либо недостаточно, чувствует себя либо выжатой как лимон, либо эгоисткой. Айрис она завела, только закончив исследования и организовав собственную практику. Дэвид с самого начала хотел детей, но она настояла на том, что ей нужно время. А когда она наконец согласилась забеременеть и родилась Айрис, малышка страдала от колик и не переставала плакать. Чтобы успокоить ее, Тамар требовалась вся энергия, которая у нее была, так что у нее как матери с самого начала, похоже, был только один выбор — полностью посвятить себя ребенку: носиться вокруг кухонного стола, чтобы ребенок подпрыгивал в переноске, что-то ей мурлыкать, шептать, укачивать и раскачивать, позволить Айрис высасывать всю кровь из ее мизинца, из ее жизни, перестать общаться с друзьями, потому что, если Айрис не получала всего внимания матери, она была безутешна. И даже когда закончились почти двенадцать месяцев колик, ребенок сохранил повышенную чувствительность ко всему. Для маленькой Айрис мир, хоть и чудесный, по сути своей казался опасным местом, и ей постоянно нужна была Тамар, чтобы справиться с опасностью. Ее ли это рук дело? Неужели это она передала дочери мрачный и тревожный взгляд на мир? Скорее всего, да. При этом сама она таким ребенком не была. Мать всегда говорила, что Тамар была беспроблемным младенцем, хотя, если подумать, это, наверное, больше говорило о ее матери, чем о ней. Воспитание Айрис очень надолго ее измучило и лишило сил, поэтому на то, чтобы завести Реми, она решилась только почти через пять лет. И даже тогда она была уверена, что делает это только ради Айрис, чтобы дочь не была одна. В тот трудный период, глядя на себя в зеркало и пытаясь понять, куда ушла ее личность, вернется ли она хоть частично, или то, что делало Тамар собой, ушло навсегда в обмен на ребенка, она часто гадала, в чем секрет ее матери. Что такое она знала или чем обладала, что позволяло ей отдавать себя ровно столько, сколько нужно, и не отказываться от себя целиком. Тамар только сейчас приходит в голову, что, может, у матери было что-то свое — что-то или кто-то, в ком она нуждалась и поэтому взяла это себе, зато потом смогла отдавать себя близким. Но даже если у матери была тайная жизнь, даже если она нашла способ восполнять неизвестными путями ту любовь, которую она отдавала, с потерянным Мужем это могло быть связано не больше, чем с человеком из Найроби или из Шанхая. Факты просто не складывались.

— Ну да, это абсурдно, и что с того? — наконец признает Шломи по телефону через два вечера после того, как мать с Мужем съездили на пикник на пляж возле Герцлии. — Что в этом плохого, если это никому не приносит вреда? Беспокоиться не о чем, — уверяет он, продолжая придерживаться жизненной позиции, нетипичной для их семьи. — Муж безвреден, у него нет никаких планов на деньги или квартиру матери. Он очень приятный человек, мать получает удовольствие от общения с ним. Она одна с тех самых пор, как умер отец. С какой стати мы должны отказывать ей в компании и развлечениях, придираясь к фактам?

Тамар хочет сказать, что она тоже одна с тех пор, как развелась, но почему-то же не подбирает посторонних мужчин. Если можно было бы свести все слова, которые пациенты выплескивают у нее в офисе, к единой жалобной истине, то эта истина бы гласила, что в конце концов все люди остаются одни, и чем скорее ты примешь это, даже начнешь этому радоваться, тем скорее ты выберешься из длинной тени тревоги и тоски. Если женщина живет одна, это не значит, что ей требуется срочная спасательная операция в виде мужчины, хочет сказать она, совсем напротив…