Никлас Натт-о-Даг – 1795 (страница 32)
Грубо сколоченная кровать с самодельным балдахином. Карис Юхан… он уже при смерти, лицо отечно до неузнаваемости, покрыто сочащимися сукровицей язвами.
Умирающий почувствовал: в комнате кто-то есть. Тихо еле увернулся от потянувшейся к нему руки.
Карис Юхан… огромный дядька с громоподобным голосом, от которого батраки на другом конце поля вжимали головы в плечи. От него ничего не осталось: горсть костей в слишком большом для них мешке. И еле слышный голос:
— Ульрика? Моя Ульрика… это ты?
Какой смысл отвечать умирающим? Они тут же забывают собственные вопросы и не понимают ответов. Жена Юхана уже вторую неделю в могиле, он при смерти. Перейдена граница, перед которой бессильно останавливаются и растворяются память и здравый смысл.
Тихо садится на табуретку и долго сидит, прислушиваясь к каждому вздоху. Время от времени кладет руку на грудь — бьется ли сердце. Он заходит к каждому умирающему, не пропускает ни одного, пытается уловить загадочную и пока непостижимую границу между жизнью и смертью.
Карис Юхан дышит все труднее. Это уже не дыхание, а хрип… но можно ли назвать его предсмертным,
И вот он — последний вдох. Тончайшее, неуловимое и все же несомненное мгновение, переход от жизни к небытию. Тихо смотрит на внезапно потерявшие упругость мышцы покойника, на его лицо, старается прочитать его выражение — но выражения нет. Ни ужаса перед огненной бездной преисподней, ни тени восторга от внезапно открывшихся жемчужных врат рая. Пустота. Бесконечная пустота, быстро желтеющими контурами отгородившаяся от ушедшей жизни.
Найдется ли когда-нибудь ответ? Здесь, в Сакснесе, или в далеком, огромном мире?
В рамке окна — черное небо с горсткой звезд. Звезды кажутся тяжелыми, он чувствует плечами их вес. Заставил себя торопливо пробормотать молитву. Ему показалось, в комнате будто стало светлее, послышался голос:
— Сын мой, утешься, я с тобой.
Да, темнота отступает, похожая на облачко светлячков рука гладит его плечо. Отец. Во всем белом, лоб в венце жемчужного, приветливо мерцающего света. Доброе, мягко улыбающееся лицо, никаких следов гноящихся оспенных язв.
Мгновенное счастье тут же сменяется ужасом, будто в сердце вонзилась ледяная сосулька.
Он открывает рот и с трудом, преодолевая неуклюжее сопротивление языка, задает свой вопрос.
13
Холодное, влажное полотенце. Ларс Свала с трудом удерживает его у лба — голова Сетона беспокойно мечется по подушке. Отнимает, только когда в глазах больного начинают мелькать проблески сознания. У самого пола в лучах утреннего солнца медленно танцуют пылинки.
Подобрал ноги, пошевелил пальцами — как будто все органы действуют так, как предусмотрено устройством человека. Сильная боль в солнечном сплетении, будто кто-то ткнул кулаком и не хочет отпускать. Попробовал голос — слушается так себе.
— Как… долго?
— Всю ночь. Сам видишь — утро за окном.
Свала просидел с ним всю ночь. Набрякшие веки, усталый взгляд.
— Ты прости меня, я все же вошел. Боялся, сам себе навредишь в судорогах. — Свала протянул Сетону кружку с водой, дождался, пока выпьет, и налил еще. — Кончился припадок? Тебе лучше?
Сетон, преодолевая боль в мышцах, опустил ноги на пол.
— Да… думаю, да. Трясло сильнее, чем обычно. Все в тумане.
Свала встал и устало потер лицо.
— Ты меня должен извинить… мне надо немного поспать.
— Само собой. Спасибо тебе.
— Я налил свежей воды в умывальник. Только час назад, до того даже отойти боялся.
Свала взялся за ручку и замер, точно забыл что-то важное.
— Я… — начал было, но раздумал. Горестно покачал головой и вышел. Осторожно закрыл за собой дверь.
Сетон дождался, пока скрипнет последняя ступенька лестницы, подошел, согнувшись в три погибели, к умывальнику, спустил брюки и опустил в холодную воду посиневший, чуть не лопающийся от небывалой эрекции мужской орган. Кровь постепенно отхлынула. Стало легче, и он рассмеялся. Изумрудный цвет этих жучков объясняется очень просто: они такими и быть должны! Те, что он видел в аптеках, — вот те и были старыми, пожелтевшими. А эти совсем свежие, полные таинственной и до сих пор не разгаданной силой.
Но он перебрал. Одной шпанской мушки достаточно. Ну полторы — для надежности.
Вот теперь он готов.
14
Принес перо, чернильницу и бумагу и начал составлять список необходимых приготовлений, откладывая в сторону лист за листом. Тщательно проверял последовательность: любое нарушение может привести к катастрофе. Болин прислал слугу, тот тоже не сидел без дела — весь день на ногах. К аптекарю, тому самому, к которому орден постоянно обращался за услугами. За особыми лекарствами — того сорта, которые немногие спрашивают и всегда получают отказ. Сам Сетон с трудом переносил долгие летние дни; он выходил из дома, только когда смеркалось. Первым делом в оперу, в театральные мастерские, где белошвейки и закройщики, согнувшись в три погибели и скрестив ноги, работают над его заказами. Ничто нельзя предоставить случаю, многое надо менять по ходу дела. Неправильно выбранные ткани, слишком свободный крой — все имеет значение. Иногда он встречает там Болина — тот не может скрыть жгучий интерес к происходящему. Наверное, ему с его подагрой непросто покинуть Город между мостами, свое логово, где его ждут заброшенные бабочки. Застывший цветной рой с распростертыми в притворном полете крыльями. Каждая на своей иголке.
Они проходят по временному настилу строящегося Северного моста. Стрёммен к вечеру почему-то стихает. Несмотря на поздний час, еще светло. Висит еле заметный полупрозрачный месяц. Звезд не видно, разве что Сириус и Капелла умудряются кое-как просверлить подернувшую небо бледно-розовую вечернюю пелену. Остановились у здания «Несравненного» и посмотрели на море. Редкий лес мачт у причала на Корабельной набережной, несколько шхун стоит на рейде. Очень мало — куда меньше, чем в прошлом году или в позапрошлом. Началось сразу после того, как пуля Анкарстрёма положила конец жизни короля и обозначила начало новой эпохи. Прошлогодние, казавшиеся кошмарными цифры продаж в этом году кажутся недостижимой мечтой. Торговые дома разоряются один за другим. Те, у кого есть доступ к ключам от казны, руководствуются простой логикой: лучше пустить кровь умирающему, чем дать ей протухнуть.
Болин сложил ладони на рукоятке сливочно-белой трости.
— И как идет подготовка?
Сетон ответил не сразу: присмотрелся, как между мачтами шныряют стремительные тени летучих мышей — самое верное доказательство. Наступил вечер.
— Все по плану. Как и ожидалось.
Болин поискал удобную позу, чтобы меньше нагружать больную ногу. Почесал бедро и помялся, пытаясь найти нужные слова.
— Вы, надеюсь, понимаете, как трудно все это держать в секрете, особенно в таком тесном кругу, как наш.
— Вы хотите сказать, Болин, что не в состоянии хранить тайну?
Сетон не столько увидел, сколько почувствовал: Болин покраснел. И он прекрасно понимал почему. Живо представил картину: бульканье вина в глотке, энтузиастический круг собеседников… Вино. Если надо взорвать оболочку тайны, лучшего, чем вино, сапера не придумаешь. Только для вас, господа, не вздумайте с кем-то поделиться… Болин поставил на карту репутацию не только Сетона, но и свою. Удастся задуманное или нет — в любом случае Болин несет ответственность. Роли поменялись. Давно забытое ощущение власти над чужими судьбами ударило в голову мгновенно, как шампанское. Он чувствует к старику едва ли не благодарность. Еле заметно улыбнулся, поймал на лице Болина тень отвращения — и что? «Мы связаны одной цепью», — подумал Сетон, а вслух сказал вот что:
—
Болин посмотрел на медленно, с издалека слышным скрипом покачивающиеся мачты.
— Мне следовало бы быть несколько более… э-э-э… конспиративным. Но ожидания весьма велики — представьте, братья только об этом и говорят. А я стараюсь обеспечить тылы — все должно идти, как задумано.
— Никаких поводов для беспокойства. Остается только одно… когда решится и этот вопрос, назначим день и час.
— Этот ваш один вопрос… имеется в виду место?
Сетон молча повернулся спиной к воде и застыл, дождался, пока Болин проследит за его взглядом.
— Что? Арсенальный театр? «Несравненный»? Вы в своем уме, Сетон?
Сетон задумчиво покачал головой.
— Единственная возможность. Все остальное не годится. Мы же не хотим никого разочаровывать. Вы же сами сделали немало для подогрева ажитации. У меня нет сомнений, в братстве найдутся люди, которые располагают необходимыми связями. Окажите дружескую услугу, Болин, — поспрашивайте.
Болин сделал жест, который Сетон истолковал как щекочущую нервы смесь раздражения и покорности. Завел глаза к небу, потом опять посмотрел на успокаивающую картину пришвартованных кораблей, прокашлялся и сплюнул. Сетон терпеливо молчал.
— Думаю, вам пора сменить жилище, Сетон. Я попросил привести в порядок помещение. У меня в доме. Все удобства. Дверь в мои покои я приказал перекрыть книжным шкафом. И, разумеется, гардероб в вашем распоряжении. Что скажете?