Никлас Натт-о-Даг – 1795 (страница 31)
— Чесалась ужасно. Борода то есть. Рад, что с ней разделался. Наконец-то…
Тряпка в красных пятнах — бритвенный нож неизбежно задевал края старой раны, и она начинала кровить.
Сетон смочил полотенце кипятком и приложил к лицу. В последний раз глянул в зеркало и повернулся к Свале:
— Прости мой нарциссизм. Да, я провожу с этими ребятами довольно много времени. В Королевском саду прохладно по вечерам, и мы беседуем.
— Альбрехт и Вильгельм. Что ты от них хочешь?
— А разве я не часть вашей общины? Как и все остальные? Я столько времени провел в одиночестве… просто-напросто наслаждаюсь общением.
— Именно этих ребят? И никого больше?
— Теперь моя очередь для «почему». Почему ты спрашиваешь?
Ларс Свала присел на край кровати, оттянул ворот рубахи, вытер шею ладонью и странно глянул на Сетона.
— Я за них беспокоюсь. Каждый, кто когда-либо испытывал сильное чувство, знает: чем сильнее чувство, тем сильнее душевные страдания. У них никого нет, кроме них самих. Но им этого мало. В молодые годы нелегко противостоять плотским искушениям. Что-то особенное увидел в них Господь и решил увенчать их жизненный путь еще одним испытанием.
Не усидел, встал и начал ходить по маленькой каморке, то и дело поворачиваясь к Сетону.
— Я знаю твои взгляды и боюсь, что даже одно неосмотрительно оброненное слово может столкнуть их в адский огонь.
— Неужели глас Всевышнего так слаб, что мой недостойный шепот может его заглушить?
Ларс Свала внимательно посмотрел на Сетона. Тот сидит против света, и трудно определить: то ли издевательски ухмыляется, то ли резкие полуденные тени затеяли причудливую игру на обезображенном шрамом лице.
Вопрос остался без ответа — такова судьба многих риторических вопросов. Что тут ответишь? Тихо выждал немного и продолжил:
— Ты должен знать: я искренне благодарен за все, что я здесь получил. Это было… как благотворный пост. Ты открыл мне новые границы. Я усомнился: не ошибался ли я ранее, когда пытался понять устройство мира глазами других.
Он медленно откинулся на табуретке, оперся спиной о подоконник.
— До чего же мелочен твой всемогущий Бог… С чего бы ему так печься о наших жалких грехах? И позволь мне задать вопрос — именно тебе, ученому и мудрецу: как ты думаешь, существует ли такой грех, который мог бы вывести Его из себя? Заставил бы подняться со Своего пушистого облачного трона и явить Себя смертным?
— На этот вопрос ответить легко. Нет ничего, что бы Он не видел. Но Он недоступен нам, смертным, и пути Его неисповедимы.
Сетон разжал кулак, и в глаза Ларса Свалы ударил солнечный зайчик. Он сморгнул и вгляделся: на ладони Тихо Сетона лежал дукат, сверкающий, как может сверкать только золото.
— Ты же когда-то был игроком. Пари?
У Свалы даже засосало под ложечкой.
— Пари? Ты собираешься принять сторону зла?
— Здесь нас только двое. Не вижу никакого зла.
Ларса зазнобило, несмотря на жару.
— Тебе пришло время нас покинуть, брат. Не было бы для меня большей радости, чем передать тебе бесценный дар веры. Но ты смущаешь паству, а я поставлен охранять ее и беречь. Другого выхода у меня нет. Уходи…
Ларс Свала закрыл глаза. Молнией пронеслась память о шумных застольях, экстазе фараона… о головокружительных секундах ожидания, пока пляшут на столе брошенные кости, пока соперник перевернет решающую карту, пока удача и катастрофа заключены в одном-единственном, иезуитски задержанном выдохе судьбы… А вслух он произнес вот что:
— Я никогда не играю и не заключаю пари. Тем более не ставлю на кон то, что мне не принадлежит.
— Мы не можем сами выбирать поле сражения. Иногда судьба вынуждает к игре, иначе проигрыш неизбежен.
Сетон высоко подбросил закрученную монету и ловко, как муху, поймал.
— Ты спросил про этих мальчиков… Они мне доверяют, Ларс. Простые создания, они заслуживают любви. Их сила — в юности и красоте. Эти достоинства преходящи, но сейчас-то они и юны, и красивы. А главное — сами об этом не знают, и это придает им особую прелесть. Знаешь, почему они тянутся ко мне, а не к тебе?
Ларс Свала прекрасно знал почему, но стыдливо смолчал.
— Потому что ты взял их под крыло из милости. — Сетон повернул нож в ране. — Потому что ты хочешь сделать из них богобоязненных овечек. Мало того — ты хочешь изменить их природу. Им страшно, они растеряны, но в глубине души они-то себя знают. И каково им, как ты думаешь, когда они во время ваших молитв ловят на себе осуждающие взгляды? Предчувствие греха лежит на их плечах неподъемным грузом, а ведь они безгрешны. Даже не предчувствие, нет. Сознание. Невыносимое сознание греховности их помыслов. Какая чепуха… Им кажется, они уроды, не такие, как все. Среди вас только я один принимаю ребят за тех, кто они есть. Молодые, красивые парни.
— Еще одна причина. Уходи. Твое время у нас истекло.
Сетон по-птичьи склонил голову набок.
— Хорошо… но… Ты можешь оказать мне последнюю услугу?
Свала уставился на Сетона с удивлением. Наверняка не ожидал услышать ничего подобного.
— Услугу?
— Да… пока я был в Карибии, заразился довольно редкой и тяжелой формой лихорадки. Не повезло. Выздоровел, конечно, иначе бы меня тут не было. Но очень скоро сообразил: от этой гадости так просто не отделаться. Зараза будто в засаде сидит, выжидает. Всегда готова о себе напомнить и уложить без движения. Если ведьма берется за дело, даже ходить не могу — колени подгибаются.
Тихо предварительно набрал в горсть воды и смочил лицо.
— И что ты хочешь сказать? Чувствуешь приближение приступа?
Сетон озабоченно кивнул.
— Я у тебя кругом в долгу, но больше мне не к кому обратиться. Ночь предстоит тяжелая. Ты не мог бы со мной посидеть? Озноб уже начинается. Первый признак — боли во всем теле. Как только станет лучше, исчезну. Несколько дней — и ты обо мне забудешь.
В душе Ларса Свалы произошла короткая борьба между христианским долгом и инстинктом.
— Мне не кажется, что после нашего разговора мы можем остаться друзьями. Но раз уж…
Сетон изо всех сил постарался сдержать победительную усмешку; впрочем, мог бы и не стараться: шрам на щеке прекрасно камуфлировал мимические промахи.
Ларс Свала невольно улыбнулся и продолжил:
Тихо с трудом преодолел отвращение к чужим прикосновениям и позволил взять себя под руку.
— Извини, Ларс… ты не мог бы покараулить за дверью. Не хочу огорчать тебя зрелищем моих судорог.
Свала кивнул. За много лет служения он выработал правило: больному надо во всем потакать, это способствует выздоровлению. Без слов взял табуретку и пошел к выходу.
— Никому не рассказывай, ладно?
— Само собой.
— Перед своим Богом клянешься?
— Да.
Сетон заперся и прислушался. Табуретка скрипнула под тяжестью тела пастора. Взял трех жучков, растер в пальцах, бросил в стакан с водой и, запрокинув голову, выпил.
12
Сначала ничего не почувствовал. Потом зашумело в ушах. Похоже на все усиливающийся, а потом и штормовой прибой. Комната качается, погружается в туман. Странный, пугающий звук, но все же успевает понять — этот звук издает он сам. Скрипит зубами. Обильный пот, тоже волнами, как будто тело выжимает невидимая прачка. Все тело изогнулось в протесте — какое право имеют эти дохлые изумрудно-зеленые жучки вторгаться в его
Вокруг молчаливая, пустая вселенная.
Голос из мрака. Вернее, стон. Бред, пытающийся любой ценой отстоять свою подлинность.
Где же он? Конечно же, Сакснес. Он еще мальчик. Оспенные язвы еще не зажили, он вытолкнут из водоворота озноба и бреда в мир, где отца уже нет. Идет по узкой, наспех протоптанной в снегу тропинке. По сторонам — оглушительная тишина, вымершие и выстуженные дома, дыма из труб не видно. Дома умерших и умирающих. Безлунная ночь. Небо черно, путь освещает только слабое голубоватое сияние снега, отражающего неуловимое простым глазом свечение Вселенной. Голос отца стих, и вместе с ним стихло и ушло в безмолвие слово Божье. Но он обязан делать то, что до последнего делал отец. Вода в бутыли, тряпка, чтобы охладить пылающий лоб, Библия и книга псалмов.
Каждый раз, когда оступается, колючие чешуйки наста умудряются пролезть в щель между носками и башмаками, быстро тают и превращаются в ледяную воду.
У стены дома он отряхивает снег с башмаков. В очаге тлеют еще не обратившиеся в золу угли, и ему удается зажечь найденную в кухне на ощупь лучину. Подносит лучину к свече в простом подсвечнике: латунная трубка с петлей для пальца укреплена на блюдце, куда стекает оплывающий воск.
Он идет на звук: влажный бессильный кашель, то и дело прерывающий судорожное, с мучительными стонами дыхание. В нос ударяет отвратительный запах.