Никлас Натт-о-Даг – 1795 (страница 29)

— А как же вечность? Заблудшие души…

— Вечность! Вы считаете, что Бог создал человека по своему образу и подобию и — р-раз! — набил его по горло грешными побуждениями, как старьевщик набивает мешок всякой дрянью? Желаниями и помыслами, которые ему самому отвратительны? Зачем всесильный Господь создает нечто настолько несовершенное, что и Самому противно смотреть на Свое произведение?

— Хочет, чтобы человек отличал плохое от хорошего по собственной воле.

— Так… значит, по-вашему, мы для Создателя своего рода игрушки? Фигурки на шахматной доске, которые можно жертвовать без сожаления? Что ж… очевидно, там, где помещается Бог, ужасно тесно. Для свободной воли места нет. Только для Его собственной. Он же знает результат заранее, может все исправить мановением руки. А вместо этого ведет себя как неразумное дитя, тычущее палкой в умирающую собаку. Из чистого любопытства. Если они так и будут упорствовать, сопротивляться собственной любви, через пару десятков лет превратятся в стариков, опирающихся на клюку. И будут со слезами сожаления оглядываться на прожитую жизнь, утешаясь только тем, что осталось от нее совсем немного. А могли бы опираться не на клюку, а на руку любимого друга, спутника жизни.

— Друг мой, а что ты сам думаешь? Что нас ждет там, по ту сторону?

Сетон несколько секунд пытался оттереть пятно на панталонах. Поднял голову и пристально уставился на Свалу.

— Ничего. Ровным счетом ничего. И не вижу в этом ничего страшного. Посмотри на природу вокруг — ничто не пропадает, не разбазаривается, все идет в дело. Сегодня мы люди, завтра будем червями, потом мухами. Разве это не вечная жизнь? Вот именно. Ну да, сознание, душа, но разве это обязательные спутники вечной жизни? Разве вечная жизнь заключается в постоянном ожидании вознаграждения за воздержание от призрачных грехов, которые и грехами-то назвать нельзя?

Ларс Свала рассмеялся, тихо и добродушно, передвинулся на скамейке, и на оловянной пряжке рубахи запрыгали озорные зайчики. Солнцу, утвердившемуся в зените безупречно голубого неба, тоже стало весело.

— Твои мудреные речи только укрепляют меня в вере, мой друг. Кто, как не Всемогущий, сделал так, что пути наши пересеклись? Никогда не встречалась мне душа, столь глубоко заблудшая. Преломи со мной хлеб, прежде чем уйдешь.

Сетон начал есть предложенный хлеб так жадно, что Ларс Свала отвернулся, не желая его смущать. Дождался, пока тот проглотил последний кусок, и неожиданно спросил:

— Друг мой… уж не провел ли ты нынешнюю ночь на улице?

Сетон удивился, но еще раз глянул на свою одежду и понял: удивляться нечему. Не надо быть прозорливцем, чтобы сообразить. Еще раз попытался оттереть уличную грязь, но достиг скорее обратного результата. И руки… когда он мыл руки в последний раз? Пожал плечами и промолчал. Вопрос настолько болезненный для оказавшегося в трудных обстоятельствах человека высокого сословия, что ответа ждать не приходится.

— Пройди в кухню. Там есть рукомойник и мыло. У нас есть койки для нуждающихся. Комната, возможно, оставляет желать лучшего, но все необходимое есть… Попроси служанку дать тебе что-то надеть, пока она стирает твою одежду.

9

На Висельный холм в Хаммарбю дорога ему закрыта. Он взял за привычку приходить к Стрёммену и смотреть на будущий Северный мост — выросшие из подводных кессонов недостроенные бетонные опоры временно соединены дощатыми настилами. Под ним гневно рычит перекрытый шлюзом Меларен, белые когти пены яростно скребут каменные стены ненавистной тюрьмы. Дальше он идет на Церковный остров, туда, где у самого берега разместилась городская бойня. Поднимается на церковный холм и занимает место, откуда ему видно все происходящее. Над головой пробил возвещающий начало трудового дня колокол — так громко, что Сетон вздрогнул и втянул голову в плечи. Руки покрылись гусиной кожей. В ворота бойни потянулись люди, на ходу завязывая фартуки, потягиваясь и зевая. Он их всех уже знал — не по именам, конечно, по внешности.

А вот и первый вол. Неохотно, мотая головой и жалобно мыча, могучий зверь позволяет привязать себя к массивному столбу. Глаза вола завязаны, но, видно, этой меры недостаточно, чтобы унять его тревогу. У животных есть и другие органы чувств, возможно, их даже больше, чем у людей.

Забойщики обменялись взглядами и молча приступили к привычной, не требующей никаких слов работе. Худенький подросток-подмастерье успокаивающе положил ладонь на лоб вола, в другую руку взял заточенный железный шомпол, пристроил у виска и, удерживая его большим и указательным пальцами, кивнул мастеру. Тот заученным ударом кувалды вогнал стальной штырь на четверть. Странный звук — будто полено треснуло в очаге. Вол закачался и упал на посыпанную опилками землю. Ноги его дергались, точно он фехтовал с кем-то невидимым. Сетон смотрел, боясь сморгнуть. Какие же мысли могут рождаться в голове вокруг заточенного куска железа? Скорее всего, никаких. Вряд ли животные одарены способностью мыслить. И души у них нет, так что гусиная кожа на руках — инстинкт, не более того.

Забойщик некоторое время смотрит на дергающееся животное. Вряд ли из интереса — нет, конечно. Вполне объяснимая пауза, все-таки первый за сегодня. Почин. Одобрительно кивнул подмастерью, тот стер рукавом брызги крови с лица и заулыбался во весь рот: справился отменно. Не выпустил шомпол раньше времени, но и не опоздал. Не получил кувалдой по руке.

Кровь стекает в быстро растущую лужу. Сетон, затаив дыхание, смотрит на предсмертные судороги — нет. Опять нет. Может, в следующий раз повезет? До вечера забьют еще дюжину. Двадцать, если повезет. Не так-то много, чтобы накормить город, но и покупают скромно: из-за неурожая цены на мясо выросли до небес. Он устраивается поудобнее — скоро выведут следующего вола.

Когда все было кончено, двинулся в усадьбу сектантов. Проходя мимо «Несравненного», услышал грохот: кто-то там, в чреве огромного здания, трясет лист кровельного железа. Изображает гром небесный. Должно быть, идет репетиция.

10

Опять пришлось пробираться через черный ход, но на этот раз Болин принял его в зале. У Сетона немного сбилось дыхание — знакомое чувство. Так бывает всегда, когда ставки в игре повышаются. Он шел по длинному коридору. При каждом шаге в настенных светильниках вздрагивало пламя свечей, и Сетона подмывало оглянуться: продолжают ли свечи беспокоиться и после его прохода? Ему показалось, даже строгий рисунок штофных обоев за спиной пришел в движение, побежал волнами узнавания: это же он, Тихо Сетон! Он снова здесь! Опять в том мире, который когда-то был его собственным. В мире, где ничто не оскорбляет глаз. Где воздух полон запахами ароматических смесей из расставленных по всему коридору жардиньерок. Запахами, мгновенно оборачивающимися живыми картинами прошлого — лаванда в бельевых шкафах, декантированное вино, жареная телятина, тушеные овощи, колониальные пряности.

Он совершенно уверен: никогда бы его сюда не пригласили, если б не решили принять его предложение. Маловероятно, что собрались просто-напросто от него избавиться. Сетону известны многие тайны ордена, и Болин мог бы заставить его замолчать куда проще. У секретаря ордена на редкость практический ум. Хватило бы наемника с кинжалом в темном переулке с имитацией ограбления.

Придает уверенность и другое: он выглядит далеко не так жалко, как при первом посещении. Ларс Свала выполнил свое обещание: прачка отстирала и почистила его одежду. Некоторые пятна упорно сопротивлялись мылу и стиральной доске, следы их, если присмотреться, все же остались. Но одет он чисто. Небогато, разумеется, но чисто, и уже одно это позволяет выпрямиться в полный рост, не чувствовать себя жалким, униженным просителем. Борода и волосы тщательно расчесаны.

Лакей распахнул перед ним двустворчатую зеркальную дверь, и он сделал шаг навстречу судьбе, избранной для него братьями по ордену.

Их несколько. Разговаривают о чем-то у окна. Ансельм Болин, опираясь на трость, повернулся на жалобный звон дверного колокольчика.

— А, Тихо…

Остальные трое молча кивнули. Сработала старая привычка расшифровывать предусмотренные этикетом жесты: кивнули холодно, но не враждебно. Так встречают выздоравливающего бегуна, на которого все-таки можно делать ставки, пусть и с осторожностью. Присутствующие ему знакомы — двое из них были среди гостей на свадьбе Эрика Тре Русура.

Болин многозначительно посмотрел на братьев по ордену, дохромал до столика и приподнял серебряную корзиночку с конфетами.

— Бон-бон?

Сетон знал этот сорт: сладчайший травяной ликер бенедиктин в шоколадном коконе. Набежала слюна, но он преодолел соблазн и с улыбкой покачал головой.

Болин пожал плечами и аккуратно поставил корзинку на место.

— Вы ведь знакомы с Тоссе, Тихо? С Шнекенфельтом, с Шернборгом? Сегодня они представляют наш орден. В миниатюре, если позволите так выразиться. На пленуме ложи один из них говорил о вас с большой теплотой, нашедшей немалый отклик. Другой утверждал обратное. Третий мнения по вашему делу не составил. Я пока не занимаю никакой позиции, моя роль скромнее: мне всего лишь предоставлено право огласить общее решение.

Заученным, хоть и неуклюжим движением Болин оперся на ручку, опустился в кресло и аккуратно прислонил трость к стене.