Никколо Амманити – Я заберу тебя с собой (страница 85)

«Может, и мама чувствовала что-то подобное… нет, это мягкое, не жесткое, как у мамы… я медленно погружаюсь… вода пахнет солью и металлом… пахнет кровью».

Вода дошла ей до рта.

«Я не могу так просто умереть так нельзя мама мама кто будет ухаживать за мамой если не будет твоей доченьки твоей Фло и сейчас я уже частично убита частью мамы.

Мама! Мама! Я умираю! Мама!»

Леденящий душу вопль, брызги воды, глухой удар о ванну.

Пьетро закрыл глаза, вдохнул и не закричал, но бросился из ванной в поисках двери и пробежал мимо, не заметив ее. Везде было темно. Он оказался в кухне. Дверь. Он открыл ее. Горячий удушливый запах экскрементов ударил в нос. Сделав пару шагов, он ткнулся в преграду, в барьер, что-то металлическое, что-то, что было ему выше головы, и замер, раскрыв рот, над жестким телом, над тельцем, хрипевшим и сопевшим, и он начал брыкаться и отбиваться и орать, как эпилептик и, перепрыгнув через это нечто, рванул назад, ударяясь об углы и наткнувшись на подставку для телефона, и наконец увидел входную дверь, повернул ручку и стрелой полетел вниз по лестнице.

Она дышала носом.

Все остальное было под водой.

Глаза ее были открыты. Вода была горячей. И горькой на вкус. Перед глазами вертелись красные круги. И они становились все шире и шире, вихрь и шум, глухой шум в ушах, рев самолета, летящего с Ямайки, и в нем Грациано, возвращающийся к ней. «Потому что я его позвала и тут холм и он вертится и тут мама и папа и Пьетро и Пьетро и зачем я Флора Палмьери родившаяся в Неаполе и маленький мальчик с рыжими волосами и Грациано играет и приходят коалы большие серебристые коалы и так легко всего легче на свете идти за ними по ту сторону холма».

Видение вызвало у нее последний спазм, улыбку, и, когда она наконец смирилась с происходящим, вихрь отпустил ее.

19 июня

Приоткрыв рот, скрестив за головой руки, Пьетро смотрел на звезды.

Он их не различал. Но знал, что среди них есть Полярная звезда, звезда моряков, и она ярче других, хотя сегодня ночью все они светили ярко.

Сердце его успокоилось, в желудке больше не урчало, в голове все улеглось, и он расслабился и уже почти задремал на пляже. Глория была рядом. И уже какое-то время она не шевелилось. Должно быть, спала.

Они находились здесь уже больше шести часов, в отчаянии по сто раз принимались обсуждать произошедшее, задавались одними и теми же вопросами, думали, что делать, но наконец утомление взяло верх, и теперь Пьетро чувствовал себя просто смертельно усталым, обессиленным и ему не хотелось думать.

Ему хотелось так и лежать тут, на горячем песке, смотреть в небо, и так всю оставшуюся жизнь. Но это было непросто, потому что сидевший в нем крошка-психолог вдруг оживился и спросил: «Ну, как вы себя чувствуете после убийства собственной учительницы итальянского?»

Он не знал, что ответить, но мог сказать, что после убийства другого человеческого существа не умирают, тело продолжает работать и голова тоже, но не так, как раньше. Да, с того самого мгновения и до самой смерти жизнь его будет делиться на до и после. Как с Рождеством Христовым. Только в его случае это до и после смерти Палмьери. Он поглядел на часы. Два часа двадцать минут, 19 июня, первый день после Ф. П.

Он убил ее током.

Без всякой причины. А если причина и имелась, Пьетро не знал ее, не хотел ее знать, она была заперта в глубинах его души, и извлечь ее оттуда могла лишь сокрушительная сила, сила, способная обратить его в безумца, в убийцу, в чудовище.

Нет, он не знал, почему убил ее.

«Она говорила тебе ужасные вещи про тебя и твою семью».

Да, но он убил не поэтому.

Это было что-то вроде разрядки. Внутри него лежали тонны тротила, готовые рвануть, а он и не знал. А учительница нажала на кнопку, которая приводила в действие детонатор.

Как с быками на корриде — они стоят посреди арены и ужасно страдают, а поганый тореадор их колет, а они не реагируют, но в один прекрасный момент он им всаживает свою шпагу слишком глубоко, и бык взрывается, и тореро может вертеться как хочет, рано или поздно он все равно получит удар рогами в живот и бык поднимет его и отшвырнет, внутренности наружу, кровь изо рта, и ты счастлив, потому что эта испанская забава с втыканием шпаг в спину, туда, где больно до невозможности, — самая отвратительная забава на свете.

Да, причина могла быть в этом, но ее бы все равно не хватило, чтобы оправдать то, что он сделал.

«Я убийца. Убийца. Убийца. Пьетро Морони убийца». Неплохо звучит.

Выяснится, что это был он, и его засадят в камеру до конца дней. Он надеется, что у него будет комнатка (маленькая камера) только для него одного. Он сможет читать там книги (в тюрьмах есть библиотеки). Сможет смотреть телевизор (Глория может подарить ему свой). Будет спать и есть. Вот и все, что ему нужно.

И ему всегда будет спокойно.

«Я должен пойти в полицию и сознаться».

Протянув руку, он тронул Глорию:

— Ты спишь?

— Нет. — Глория повернулась к нему. Ее глаза светились как звезды. — Думаю.

— О чем?

— О парне, с которым встречалась Палмьери. Кто это может быть?

— Не знаю. Она не сказала…

— Она его так любила, что сошла с ума…

— Ей было очень плохо. Она вела себя как больная, не так, как Миммо, когда его бросает Патриция.

Странно. Он никогда не думал о том, чем занимается Палмьери после школы, нравится ли ей смотреть кино, гулять, ходить за грибами, кого она больше любит — кошек или собак. Может, ей вообще не нравятся животные, может, она боится лягушек. Он никогда не думал о том, какой она была дома. И он вновь представил себе балкон, уставленный красными геранями, грязную полутемную ванную, плакат с подсолнухами в коридоре и маленькую темную комнатку, в которой было какое-то живое существо.

Он словно впервые осознал, что его учительница тоже человек, женщина, живущая одна, своей жизнью, а не картонная фигура, за которой ничего нет.

Но теперь все это уже не важно. Она умерла.

Пьетро сел, скрестив ноги.

— Слушай, Глория, я тут подумал, я должен пойти в полицию. Должен пойти и все им рассказать. Если я сознаюсь, будет лучше. В кино так всегда говорят. Потом с тобой будут лучше обращаться.

Глория даже не пошевелилась, только фыркнула.

— Хватит занудствовать! Прекрати. Мы два часа об это говорили. Никто тебя не видел. Никто не знает, что ты там был. Ни ты, ни я туда никогда не ходили, понял? Были на лагуне. Палмьери сошла с ума. Уронила в воду магнитофон и умерла от удара током. Конец истории. Когда ее найдут, подумают, что это несчастный случай. Так и есть. И хватит. Ты сам так сказал, а теперь что, передумал?

— Я знаю, но все равно об этом думаю. Я не могу об этом не думать. Не получается, — ответил Пьетро, погрузив руки в песок.

Глория приподнялась, обхватила рукой его за шею:

— На что спорим, я сделаю так, что ты больше не будешь об этом думать?

Пьетро улыбнулся в знак согласия:

— И как?

Она взяла его за руку:

— Искупаемся, хочешь?

— Купаться? Нет, не хочу. Совсем не хочу.

— Ну же. Вода должна быть теплющая.

Она подхватила его под руку. В конце концов Пьетро встал и позволил тащить себя к воде.

Хотя в небе виднелась лишь половинка луны, ночь была светлая. Звезды рассыпались до самого горизонта, до поверхности моря, гладкой, как стол. Кругом ни звука, только шелест воды о прибрежный песок. За их спиной меж дюн растения образовывали черную изгородь, которую пронзали огоньки светлячков.

— Я иду в воду, если ты не пойдешь — ты дурак.

Глория сняла футболку прямо перед ним. У нее были маленькие груди, совершенно белые по сравнению с остальным загорелым телом. Адресовав ему лукавую улыбочку, она отвернулась, сняла штаны и трусики и с воплем кинулась в воду.

«Она разделась передо мной».

— Вода чудесная! Такая теплая! Давай, иди сюда! Или мне тебя умолять на коленях? — Глория опустилась на колени и сложила руки. — Пьетруччо, Пьетруччо, прошу тебя, не искупаешься ли ты со мной вместе?

«Ты сдурел? Давай живо, чего ждешь?»

Пьетро снял футболку, стянул штаны и в трусах бросился в воду.

Море было теплым, но не настолько, чтобы оно могло в один миг смыть с него усталость. Он глубоко вдохнул, нырнул прямо на мелководье и стал энергично двигаться по-лягушачьи в десяти сантиметрах от песчаного дна.

Теперь ему надо только плыть. Вперед и вперед, в глубине, как скат, до тех пор, пока у него не кончится воздух, пока его легкие не взорвутся, как шарики. Он открыл глаза. Кругом были холодные тени, но он продолжал плыть с открытыми глазами и ему уже хотелось вдохнуть — «Не обращай внимания, плыви дальше!» — и желание это раздирало тело, бронхи, горло, еще пять движений, и он сказал себе, что сможет сделать еще пять, не меньше, а то и семь, а если нет, то он дерьмо, и ему уже было нехорошо, но он должен был сделать еще десять, не меньше десяти, и он сделал раз, два, три, четыре, пять, и в этот момент он и вправду почувствовал, будто у него внутри взрывается атомная бомба, и вынырнул, задыхаясь. Он был далеко от берега.

Но не так далеко, как думал.

Он заметил светлую голову Глории, вертевшуюся вправо и влево в его поисках. Хотел было позвать ее, но умолк.