Никки Френч – Близнецы. Черный понедельник. Роковой вторник (страница 87)

– Мне иногда хочется носить с собой карточку, которую я бы давал таким людям, как вы. Там должно быть написано, что много областей науки, которые в результате помогают людям, развивались мужчинами и женщинами ради самой науки. И что если вы старательно оплакиваете тех, кто страдает, это вовсе не означает, что вы предпринимаете какие-то действия, чтобы реально помочь им. Правда, все это, пожалуй, не влезет на карточку стандартного размера, но, думаю, вы поняли, что я имею в виду.

– Простите, – сказала Фрида. – Вы проделали этот путь с чужим человеком, да еще и в свой законный выходной. Вы совершили добрый поступок.

Выражение его лица смягчилось.

– Ее следует поместить в отдельную палату…

– Вы уверены?

– Безусловно. Если Мишель будет окружать такая толпа, это никак не облегчит ее состояния. А ей нужно успокоиться.

– Я спрошу, возможно ли это, – неуверенно ответила Фрида.

Берримен махнул рукой.

– Предоставьте это мне. Я обо всем позабочусь, – предложил он.

– Правда?

– Да. – Он внимательно посмотрел на Фриду. – Вы ведь работаете с полицией?

– Формально да.

– Как это получилось?

– Как-нибудь в другой раз, – уклончиво пообещала Фрида. – Это слишком длинная история.

Она повернулась и посмотрела на Мишель Дойс, которая так и не подняла свой журнал и сейчас сидела, уставившись в одну точку. Неожиданно мысли Фриды приняли другое направление.

– Тот синдром… – сказала она.

– Какой именно?

– Тот, когда они начинают верить, что любимого человека подменили.

– Синдром Капгра.

– Это, должно быть, ужасно, – вздохнула Фрида. – То есть настолько ужасно, что мы даже не в состоянии себе представить, до какой степени.

Когда они вышли в вестибюль, Фрида остановилась.

– Вы можете подождать пару минут?

– А у меня есть выбор?

– Спасибо.

Она вошла в больничный магазин. Там были стойки с журналами, а также полки с чипсами, конфетами и напитками подозрительного вида, жалким набором сморщенных яблок и высохших апельсинов, сборниками судоку. В углу стояла корзина игрушек. Фрида подошла к ней.

– Вам помочь? – спросила женщина за стойкой. – Ищете что-то конкретное?

– Плюшевого медвежонка.

Лицо женщины смягчилось.

– Значит, у вас там ребенок, – протянула она, и Фрида не стала возражать. – Я не уверена, есть ли у нас медвежата. Могу предложить куклу, которая плачет, если ее посадить.

– Нет, это вряд ли подойдет.

Фрида вытащила из общей кучи зеленую бархатную лягушку с выпученными глазами, затем тряпичную куклу с длинными, веретенообразными ногами и маленькую, потертую на вид змею. Почти на самом дне корзины обнаружилась плюшевая собака с мягкими висячими ушками и глазами-пуговками.

– Я возьму ее.

Она побежала вверх по лестнице в отделение и остановилась у стола медсестры.

– Не могли бы вы передать это Мишель Дойс, кровать номер шесть?

– А вы не хотите сами ей отдать?

– Нет.

Медсестра пожала плечами.

– Хорошо.

Фрида остановилась у двойных дверей и, оставаясь невидимой, смотрела, как медсестра вручила собаку. Мишель посадила собаку на подушку рядом с собой и важно кивнула игрушке. Затем вытянула палец и, застенчиво улыбаясь, коснулась плюшевого носа. После взяла стакан с водой и поднесла собаке под самую мордочку. На ее лице было выражение нежности, заботливости и трепетного счастья – и все из-за такой малости… Фрида толкнула двери и выскользнула наружу.

Случалось так, что она целые дни проводила в постели. Она понимала, что это неправильно, но на нее наваливались вялость и апатия, и тогда она сворачивалась в шарик из тела, теплой одежды и влажных волос, опускала тяжелые веки и давала себе волю, погружаясь на дно сквозь тяжелые сны, зеленые водоросли и шелковистый, зыбкий ил. Она отчасти отдавала себе отчет в том, что спит: ее сны переплетались с тем, что происходило вокруг. Шаги на тропинке, приближающиеся и отдаляющиеся голоса, громкие распоряжения, доносящиеся из проплывающих мимо лодок…

Когда она просыпалась, то чувствовала себя отяжелевшей и разбитой. И виноватой. Если бы он мог увидеть ее, он бы рассердился. Нет, не рассердился. Он был бы разочарован. Он бы решил, что она подвела его. И это ее раздражало. Она сразу же вспоминала опущенные плечи матери, мужественную улыбку на губах, которые начинали дрожать и в конце концов опускались. Нет ничего хуже, чем разочаровывать людей.

В тот день она дала себе поспать, а когда резко проснулась, то не могла понять, где находится. По подбородку стекала слюна, голова чесалась, щека болела от долгого лежания на грубой ткани сиденья. Она не могла вспомнить, кто она такая. Она была никем, просто бугристой глыбой без имени, без собственного «я». Она подождала. Позволила себе снова познать себя. Прижалась лбом к окну и стала смотреть на покрытую рябью реку. Мимо проплыли два величественных лебедя. Со злобными-презлобными взглядами.

Глава 9

– Это дело… – с плохо скрываемым раздражением произнес комиссар Кроуфорд. – Оно уже близко к завершению?

– Ну, – начал Карлссон, – есть несколько…

– Я смотрел предварительный отчет. Похоже, все довольно просто. Эта женщина явно немного того. – Комиссар покрутил у виска пальцем. – Так что результат не имеет особого значения. Жертва была убита в припадке безумия. Женщина уже находится в психиатрической больнице, она никому больше не сможет навредить.

– Мы даже не знаем, кто жертва.

– Торговец наркотиками?

– Нет никаких доказательств.

– Вы смотрели список пропавших без вести?

– Пусто. Я хочу опросить других жителей дома и посмотреть, не смогут ли они дать нам зацепку.

– Не думаю, что это разумная трата вашего времени.

– Но его убили.

– Это дело не похоже на случай с похищенными детьми, Мэл.

– Вы намекаете, что общественности все равно?

– Я говорю о приоритетах, – нахмурившись, пояснил Кроуфорд. – Ну тогда хотя бы возьмите с собой Джейка Ньютона. Покажите ему, с какими отбросами нам приходится иметь дело.

Карлссон начал что-то говорить, но Кроуфорд перебил его:

– Ради бога, не грузите меня.

Сегодня брюки Джейка были из тонкого полосатого вельвета, а туфли – светло-коричневые, тщательно начищенные, с желтыми шнурками. Выходя из машины, он раскрыл зонтик, потому что лил дождь, постепенно переходивший в снег, и осторожно пошел к дому, придерживая рукой куртку без пуговиц. Ограждение убрали, толпа давно разошлась, и не осталось никаких следов того, что здесь недавно было совершено преступление, за исключением полицейской ленты на двери Дойс. В холле валялся тот же самый мусор и стоял тот же запах экскрементов и распада, от которого у Карлссона запершило в горле, а Джейка Ньютона пробрала дрожь. Он достал из кармана большой белый платок и зачем-то несколько раз высморкался.

– Душновато здесь, правда?

– Не думаю, что у них есть уборщица, – заметил Карлссон, пробираясь к лестнице и внимательно глядя себе под ноги.

Позже, разговаривая с Иветтой, он не мог с уверенностью сказать, опрос кого из трех жильцов поверг его в уныние больше всего. Лайза Болианис была самой одинокой из них. С морщинистым, красным лицом, тонкими ручками и ножками, но выпирающим животом горького пьяницы, она производила впечатление женщины хорошо за сорок, но, как выяснилось, ей было только тридцать два. Она была алкоголичкой и потеряла как детей, так и жилье. От нее исходил сильный запах дешевого пойла, и говорила она очень невнятно. Зайдя к ней в квартиру, Карлссон обратил внимание и на груду бутылок под кроватью, и на пару грязных шерстяных одеял на ней, вместе с порванным стеганым, розового цвета. Ее одежда была сложена в два черных мешка для мусора, стоявших в углу. Лайза сказала, что Мишель Дойс была «довольно милая», но она ничего не знала ни о своей соседке, ни о мужчине, найденном в ее комнате. Она сообщила, что сюда ходит много странных мужчин, но она с ними не общалась и не смогла бы никого узнать, если бы ей предложили посмотреть их фотографии. Хватит с нее мужчин: они никогда не видела от них добра, начиная еще с отчима. У нее была лихорадка в уголках рта, и когда она попыталась улыбнуться, Карлссон увидел, как лихорадка трескается. Он держал в руке блокнот, но так ничего и не записал. Он даже не понимал, зачем вообще пришел сюда, ведь Иветта и Крис Мюнстер уже говорили с этой женщиной. Так чего же он ждет? Все это время Джейк стоял в дверях, поеживаясь и убирая воображаемые пылинки с рукава куртки.

Если Лайза Болианис была самой одинокой из обитателей дома, то Тони Метески, похоже, дальше всех остальных ушел от общества: он представлял собой огромные, испуганные развалины человека, который ни разу не встретился с Карлссоном взглядом, только раскачивался взад-вперед и что-то бессвязно бормотал, повторяя отдельные слова и куски фраз. Иглы уже убрали. Совет прислал группу своих работников, одетых в специальную защитную форму, как у полицейских-водолазов, и у них ушел целый день на то, чтобы очистить помещение. Карлссон попытался спросить его о дилерах, которые вершили свои дела в его комнате, но Метески только заломил свои рябые руки, и его распухшее лицо исказилось от ужаса.

– Ты ни во что не вляпался, Тони, – заверил его Карлссон. – Нам просто нужна твоя помощь.

– Нет-нет.