Никки Френч – Близнецы. Черный понедельник. Роковой вторник (страница 66)

Глава 42

Фрида стояла около кровати. Маленькая фигурка лежала, свернувшись в том же самом положении, в котором они ее обнаружили. Тогда мальчик был полуголым: в предсмертном бреду он сорвал с себя одежду – клетчатую рубашку, точную копию рубашек, которые носили оба брата-близнеца, – и лежал почти обнаженный на холодной земле мавзолея. Теперь он лежал на теплом водяном матраце. Его накрыли несколькими слоями легкой ткани, а к груди подключили провода, идущие к мониторам. Его лицо, которое, судя по виденным Фридой фотографиям, раньше было круглым, румяным и веселым, теперь так побледнело, что казалось зеленым. На этом фоне веснушки выступали как ржавые монетки. Губы стали бескровными. На одной щеке красовался синяк, она опухла. Кисти рук прятались в бинтах: отчаянно цепляясь за каменные стены, он сорвал кожу на пальцах. Волосы ему так небрежно покрасили в черный цвет, что на проборе осталась полоска рыжего цвета. Только мониторы показывали, что он еще жив.

В углу палаты сидел детектив Мюнстер. Это был молодой человек с темными волосами и темными глазами, он принимал участие в работе команды, разыскивавшей Мэтью, с самого первого дня. Он был почти таким же бледным, как и мальчик, и таким неподвижным, словно его вырезали в камне. Он ждал, когда к больному вернется сознание. Бледные, просвечивающие веки Мэтью, обрамленные пушистыми рыжими ресницами, затрепетали, но снова закрылись. Карлссон попросил Фриду остаться в больнице, пока не приедет детский психиатр. Но она все равно чувствовала себя так, словно ее исключили из происходящего: ее окружали звуки торопливых шагов, скрежет тележек, приглушенные разговоры врачей и медсестер. Что еще хуже, она понимала их жаргон: теплый физиологический раствор внутривенно, опасность гиповолемического шока. Они пытались поднять ему внутреннюю температуру, а она превратилась в стороннего наблюдателя.

Дверь снова открылась, и в палату провели родителей мальчика. У них были бледные, искаженные, изможденные лица людей, проведших долгие дни в ожидании дурных вестей. Теперь у них появилась надежда, тоже, однако, причинявшая невыносимые муки. Женщина опустилась на колени около кровати, сжала перевязанную руку сына и приникла лицом к его телу. Чтобы оторвать ее от мальчика, понадобились усилия двух медсестер. У мужчины было красное, сердитое и одновременно смущенное лицо; его взгляд метался по палате, словно оценивая медицинское оборудование и лихорадочную деятельность персонала.

– Что с ним?

Врач смотрел на монитор. Он снял очки и устало потер глаза.

– Мы делаем все, что в наших силах, но у него сильное обезвоживание и серьезная гипотермия. У него опасно низкая температура.

Миссис Фарадей всхлипнула.

– Мой малыш… Мой сыночек…

Она поднесла маленькую ладошку к губам и поцеловала ее, затем стала поглаживать его руки и шею, снова и снова повторяя, что теперь все будет хорошо, что он в безопасности.

– Но ведь Мэтью выздоровеет? – с нажимом спросил мистер Фарадей. – Он выздоровеет. – Словно смена тона на утвердительный гарантировала именно такой исход.

– Мы его сейчас регидратируем, – сообщил врач. – И подключим мальчика к аппарату искусственного кровообращения. Это означает, что мы подсоединим его к аппарату, выкачаем его кровь, нагреем ее, а затем закачаем обратно.

– И когда вы все это сделаете, он будет здоров?

– Вы должны подождать снаружи, – ответил врач. – Мы сообщим, если будут какие-нибудь изменения.

Фрида шагнула вперед и взяла миссис Фарадей за руку. Женщина была словно в прострации и позволила вывести себя из палаты. Муж последовал ее примеру. Их провели в маленькую приемную без окон, где были только четыре стула и стол, на котором стояла ваза с искусственными цветами. Миссис Фарадей посмотрела на Фриду так, словно только что заметила ее.

– Вы врач? – спросила она.

– Да, – ответила Фрида. – Я работала с полицией. Я ждала, когда вы приедете.

Она сидела рядом с ними, а миссис Фарадей все говорила и говорила. Ее муж молчал. Фрида заметила грязь у него под ногтями, воспаленные от бессонницы глаза. Она ничего не говорила, но один раз миссис Фарадей повернулась, посмотрела ей прямо в глаза и спросила, есть ли у нее дети. Фрида ответила отрицательно.

– Тогда вам не понять.

– Не понять.

И тут мистер Фарадей нарушил молчание. Голос был сиплый, скрипучий, словно у него внезапно разболелось горло.

– Сколько времени он провел в том месте?

– Немного.

Слишком много. Кэти Райпон зашла в дом Дина в субботу, а сейчас уже сочельник. Перед глазами у Фриды прошли последние несколько дней. Дождь, мокрый снег… Наверное, по стенам склепа стекала вода. Наверное, он слизывал ее, как животное. Она снова подумала о Мэтью, о состоянии, в котором она увидела его впервые: истощенное, избитое тело, широко открытые невидящие глаза, распахнутый в крике рот. Это было хуже всего. Сначала он не понял, что его спасли. Он решил, что мучители вернулись за ним. И нужно было еще кое-что обдумать. Где сейчас Кэти? Есть ли у нее мокрая стена – там, где она находится, где бы это ни было?

– Через что ему, наверное, пришлось пройти… – прошептал мистер Фарадей. Он наклонился к Фриде. – Он… его… ну, вы понимаете…

Фрида покачала головой.

– Произошедшее, несомненно, ужасно, – сказала она, – но я подозреваю, что похититель воспринимал его как собственного ребенка.

– Ублюдок! – прошипел мистер Фарадей. – Они поймали того, кто это сделал?

– Не знаю, – вздохнула Фрида.

– Он заслуживает, чтобы его похоронили заживо, – как моего сына.

В приемную вошла врач-интерн. Она была молодая и очень красивая: нежная, как персик, кожа, светлые волосы, собранные в тугой «хвост», яркий румянец. И Фрида поняла: она принесла им хорошие новости.

Они опустились на колени с обеих сторон кровати, под безжалостным светом ламп, среди висящих трубочек и проводов. Держали мальчика за перевязанные руки, и звали его по имени, и сюсюкали с ним, словно с новорожденным. Называли его «котиком», и «солнышком», и «агусенькой», и «малышом Мэтти», и «птенчиком». Глаза Мэтью оставались закрытыми, но с лица уже исчезла смертельная бледность, с кожи ушел мучнистый оттенок. Ригидность конечностей уменьшилась. Миссис Фарадей всхлипывала и разговаривала одновременно – слова любви вырывались из ее горла между спазмами. Мэтью почти ни на что не реагировал и по-прежнему был вялым, словно его разбудили среди ночи.

– Мэтью, Мэтью… – бормотала миссис Фарадей, едва не касаясь губами сына. Он что-то произнес, и она наклонилась ближе. – Что ты сказал? – Он повторил, и она озадаченно оглянулась. – Он сказал «Саймон». Что это означает?

– Наверное, именно так они его называли, – предположила Фрида. – Думаю, они дали ему новое имя.

– Что? – Миссис Фарадей разрыдалась.

Детектив Мюнстер отвел мистера Фарадея в сторону, наклонился к кровати и заговорил с Мэтью. Он поднес фотографию Кэти Райпон почти к самому его лицу, но мальчик никак не мог сфокусировать взгляд.

– Это несправедливо! – внезапно заявила миссис Фарадей. – Он ужасно болен. Он не может этого сделать. Ему нельзя!

Медсестра сообщила, что детский психиатр уже едет, но позвонила и предупредила, что застряла в пробке. Фрида услышала, как детектив Мюнстер пытается объяснить родителям, что к ним сын вернулся, но другие люди по-прежнему ничего не знают о пропавшей дочери. Мистер Фарадей что-то сердито буркнул в ответ, а миссис Фарадей зарыдала еще горше.

Фрида прижала кончики пальцев к вискам. Она попыталась заглушить окружающий шум, дать себе возможность подумать. Мэтью похитили у родителей, спрятали, наказывали, морили голодом. Ему твердили, что его мама – больше не его мама, а папа – больше не его папа, говорили, что он – уже больше не он, а кто-то другой, некий мальчик по имени Саймон, после чего заперли, бросили, обрекли на смерть от голода, холода и одиночества. А сейчас он лежит, беспомощно моргая, в слишком ярко освещенной комнате, на него наступают чужие лица, пришедшие из ночных кошмаров, и кричат что-то, чего он не в силах понять. Он всего лишь маленький мальчик, почти малыш. Но он выжил. Когда никто не мог спасти его, он спас себя сам. Какие сказки он рассказывал себе, лежа в темноте?

Фрида подошла к кровати с другой стороны и встала напротив миссис Фарадей.

– Вы позволите? – спросила она.

Миссис Фарадей молча посмотрела на нее, но возражать не стала. Фрида наклонилась к лицу Мэтью, чтобы можно было разговаривать шепотом.

– Все хорошо, – сказала она. – Ты дома. Ты спасен. – Она заметила, как в глазах у него мелькнул огонек понимания. – Ты в безопасности. Ты сбежал из дома ведьмы.

Он произнес какой-то звук, но она не смогла расшифровать его.

– Кто был там с тобой? – спросила она. – Кто был с тобой в доме ведьмы?

Глаза Мэтью внезапно широко, как у куклы, распахнулись.

– Любопытная Варвара, – сказал он. – Сует свой нос.

У Фриды возникло ощущение, что рядом с ней сидит Дин, что Мэтью – кукла чревовещателя, и Дин говорит через него.

– Где она? – спросила она. – Куда они ее спрятали? Любопытную Варвару?

– Забрали, – тихим, как ветерок, голосом прошептал он. – В темноту.

Неожиданно он разрыдался, забился в истерике. Миссис Фарадей схватила сына и прижала его извивающееся тельце к груди.

– Ничего страшного, – сказала Фрида.