Никки Френч – Близнецы. Черный понедельник. Роковой вторник (страница 115)

– Его. Только это кот. Я подумала, что никто не станет возражать, если я оставлю его у себя. Не думаю, что о нем кто-то станет заботиться.

– Как его зовут?

– Я даже не знаю, есть ли у него имя. Боб обычно называл его котярой. Поэтому я зову его котиком – решила, что нехорошо давать совсем уж другую кличку.

– Как долго Роберт Пул жил здесь?

– Мистер Мичкин наверняка сможет назвать вам точную цифру. Приблизительно девять месяцев.

– Как вы познакомились?

Ее губы дрогнули в намеке на улыбку.

– Мы пару раз здоровались, когда случайно сталкивались. А однажды в воскресенье утром – наверное, через несколько недель после того, как он переехал сюда, – он принес мне большую миску ранней клубники. Он сказал, что его кто-то угостил, но в него столько не влезет, так что не хочу ли я помочь?

– Как мило!

– Да. Я согласилась, и тут он сказал, что я могу угоститься только при одном условии – если приглашу его к себе, чтобы съесть клубнику вместе. В результате шутка прочно вошла в наши отношения: время от времени он приходил ко мне с угощением – с вишнями, пачкой печенья, большим куском сыра – и говорил, что я должна помочь ему съесть это. В последний раз он принес пирожки с мясом.

– Значит, он был вашим другом, а не просто соседом?

На щеках Джанет Феррис вспыхнули алые пятна.

– Я бы не сказала. Такое случалось редко. Но мне было приятно.

– О чем вы с ним разговаривали?

Фрида пыталась не выдать своих чувств голосом. Она уловила желание Джанет Феррис поговорить с кем-то, выпустить на волю несмелые, сдерживаемые чувства, но сделает она это только в том случае, если на нее не давить.

– Я не знаю, правда не знаю. О разных мелочах.

Фрида ждала.

– Я обычно рассказывала ему о том, что прочитала. Я много читаю. В основном викторианские романы. Уилки Коллинза, и Чарльза Диккенса, и Элизабет Гаскелл.

– Он тоже много читал?

– Я не уверена. У меня создалось впечатление, что много, но я не припоминаю, чтобы он говорил о каких-то конкретных книгах. Полагаю, в основном говорила я. Что очень странно, потому что я человек неразговорчивый.

– Значит, книги.

Джанет Феррис опустила глаза на свои руки – тонкие, с синими венами и гладкими жемчужными ногтями.

– Он располагал к тому, чтобы я говорила. – Она произнесла это так тихо, что Фриде пришлось напрячь слух, чтобы расслышать ее. – Я когда-то призналась ему, что хотела бы иметь детей. Больше всего на свете я сожалею именно о том, что не родила. Я сказала это в тот раз, когда он принес пирожки с мясом. Как раз перед Рождеством. Рождество – трудное время. У меня куча друзей, и в этот день я не бываю одна, но все совсем не так, как у людей семейных. Я призналась ему, что всегда хотела детей, однажды познакомилась с мужчиной и верила, что у нас будет семья. Но ничего не получилось… А потом уже было слишком поздно. Вы знаете, как это бывает: не успеешь оглянуться, а время уже упущено. Невозможно определить, в какой момент ты перешла черту и стала бездетной женщиной, но настает день, когда понимаешь: ты ею стала. – Она посмотрела на Фриду. – У вас есть дети?

– Нет. Как он отреагировал, когда вы ему все это рассказали?

– Он не пытался заверить меня, что это не имеет значения, как поступает большинство. Он говорил о параллельных жизнях. О том, что параллельно нам существуем другие мы, – люди, которыми мы могли бы стать, – и о том, какую боль это может причинять.

У Фриды возникло ощущение, что в ее мозгу что-то сдвинулось, ослабло. Ей казалось, что рядом с ними за столом сидит мертвец и слушает, как одинокая немолодая женщина говорит о том, что хотела бы изменить в своем прошлом.

– Вам не показалось, что он говорил и о себе тоже? – уточнила она.

– Возможно. Надо было спросить его. Я не могу поверить, что он мертв, – нет, только не он. Никак не могу смириться… хотя иногда я думаю о пустой квартире этажом выше, о пространстве, которое он называл своим. Нет, все равно ощущение нереальности остается.

– Он понимал одиночество. Как вы считаете, он был одиноким?

– Возможно. Или посторонним.

– Вы знаете, где он был на Рождество?

– Я была в Брайтоне, гостила в семье кузена. Мне кажется, он упоминал, что уедет на день или два, но я не уверена. Он был здесь, когда я вернулась.

– Вы когда-нибудь видели его друзей?

– Нет. – Она покачала головой. – Я вообще никогда не видела, чтобы в его квартиру входил кто-то еще. Он довольно часто отсутствовал. Нередко бывало, что несколько дней подряд.

– Итак, вы не знаете, были ли у него семья, близкие отношения, любовные интрижки?

– Нет. Он никогда не говорил об этом, а я не спрашивала. У нас были не те отношения.

– И вы даже не знаете, была у него традиционная ориентация или нет?

– Ну, я уверена, что он любил женщин. Он был… – Она нахмурилась. – Я уверена, что ему нравились женщины, – повторила она.

– Почему?

Джанет Феррис покраснела.

– Просто он производил такое впечатление. – Она взяла со стола пустую чашку из-под кофе, стараясь скрыть смущение. – Он слегка флиртовал – совсем ненавязчиво, просто чтобы вы могли почувствовать себя особенной.

– Он был красивый?

– Я бы не сказала. Но чем больше его узнаешь, тем больше он нравится.

Она отвела взгляд. Фрида внимательно смотрела на нее: умная, добрая и одинокая женщина, немного влюбленная в Роберта Пула. А Роберт Пул вытащил ее из скорлупы, приободрил, выслушал, заставил – как там она выразилась? – перестать страдать от одиночества.

– Вы знаете, где он жил до того, как переехал сюда?

– Понятия не имею. Вы заставили меня осознать, как мало я о нем знала. Я вела себя как эгоистка.

– Не думаю.

– А знаете что? – Она замолчала, снова залившись краской.

– Что?

– Вы напоминаете мне его. Тем, что с вами я тоже свободно разговариваю.

– Значит, это было его отличительной чертой?

– Да. А теперь его нет.

Когда Джанет Феррис уехала на работу, у Фриды осталось минут двадцать или около того, прежде чем ей самой придется уехать, если она хочет успеть на первый сеанс на этой неделе. Поэтому она пошла наверх, в квартиру Роберта Пула на втором этаже. Полицейскую ленту с двери сняли, и не осталось никаких следов того, что там вообще были полицейские. Но Иветта Лонг велела ей, очень серьезно и так, словно Фрида уже отказалась ей повиноваться, ни к чему не прикасаться и ничего не двигать, поэтому она просто очень медленно и спокойно ходила из комнаты в комнату. В маленькой прихожей на крючках висели пальто и теплая куртка, а в углу стоял сложенный черный зонт. Убранство гостиной состояло из зеленого вельветового дивана и такого же кресла, низкого журнального столика, бежевого ковра, средних размеров телевизора, маленького комода, в котором, как Фрида узнала из отчета, и обнаружили блокнот, и пустой газетной стойки. Не было никаких фотографий, никаких безделушек, никакого беспорядка. На стенах висело несколько картин. Фриде показалось, что владелец дома приобрел их оптом, по дешевке: Эйфелева башня ночью, «Мадонна с младенцем», розовый закат или рассвет над морем и «Маковое поле» Моне. Только одна картина, изображавшая двух ярких и почти абстрактных оранжевых рыб, вызывала подозрения, что ее, возможно, Роберт Пул купил по собственному почину и она в какой-то степени отражает его индивидуальный вкус, а не представляет собой заезженный сюжет, чья цель – закрыть дыру на обоях. Книги на полках, расставленные в зависимости от размера, а не по темам, говорили немногим больше о своем хозяине: три больших иллюстрированных журнала о городских садах; толстая книга в мягкой обложке, похожая на справочник строителя; «Север и Юг» Элизабет Гаскелл; «Наш общий друг» Чарльза Диккенса; несколько книг о хорошей фигуре; справочник по судебной медицине. Фрида несколько минут постояла перед ними, наморщив лоб.

Затем она перешла в кухню. На рабочей поверхности стояли заварочный чайник и кофеварка; на крючках висели четыре похожие коричневые чашки; на полке находились шесть одинаковых стаканов для виски и шесть одинаковых стаканов для сока; шесть белых глубоких тарелок, шесть белых мелких тарелок, прихватки и кухонное полотенце около печки. Она взяла кухонное полотенце и использовала его, чтобы открыть буфет. Пакет муки, пакет сахара, пачка мюсли, пачка кукурузных хлопьев, коробка пирожков с мясом, банка растворимого кофе, пачка чая «Английский завтрак», рис быстрого приготовления. В холодильнике не было ничего. Наверное, оттуда все убрали, как только полицейские закончили обыск и забрали с собой все, что сочли уликами.

В спальне стояла небольшая двуспальная кровать, аккуратно застеленная синим пуховым одеялом, и единственный стул около окна. Под стулом она обнаружила тканевые шлепанцы, на двери висел полосатый халат, а еще в комнате была открытая гладильная доска с утюгом, обмотанным шнуром. На ночном столике стояла лампа, лежали пачка парацетамола и книга в яркой обложке, оказавшаяся сборником рассказов о Диком Западе. Когда Фрида, опустив рукав так, чтобы он закрыл пальцы, распахнула дверцы платяного шкафа, мимо нее буквально промелькнуло вделанное в дверцу длинное зеркало, и она на мгновение испугалась собственного отражения. В шкафу она увидела ряды отглаженных рубашек, как простых, так и с узором, приталенных и свободного кроя, несколько пар брюк, два пиджака – один из строгого твида, другой кожаный, в стиле «мачо», с запонками. На полу шкафа стояли крепкие кожаные ботинки, кроссовки, грубые башмаки. Фрида поджала губы, приподнимая груды футболок и свитеров, разложенных на полках шкафа.