Никита Василенко – Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона (страница 26)
Трибуна укачало, и, не желая показывать свою слабость перед подчиненными, он решил отвлечься. Призвал Люта-Василиуса, сидевшего на банке:
– Иди сюда, поговорить надо. А тебя пусть новичок сменит. Заодно проверим, как долго он грести может.
Лют с готовностью передал свое весло Шемяке. Тот бодро его схватил и, усевшись на банку, поначалу неуверенно, а затем все более смело начал грести, подстраиваясь под сотоварищей.
Аммоний настороженно наблюдал за этой перипетией и, убедившись, что все прошло нормально, новичок быстро освоился, снова принялся орать на гребцов, заставляя их то и дело поворачивать лодию.
– Там, откуда ты родом, тоже говорят на антском наречии? – полюбопытствовал Германик, приглашая к разговору Люта-Василиуса. – Я отчего спрашиваю: уж больно ловко ты допросил вчера нашего…
Римский офицер запнулся, не зная, как назвать Шемяку: «Пленником смешно, мальчишка добровольно явился. Да и какой из нищего рыбака пленник?! Рабом – тоже не стоит. Не уподобляться же, в конце концов, барыге Аммонию, который готов продать все и вся».
– …нового гребца, – вкрадчиво подсказал Эллий Аттик. Хитрый лицедей был тут как тут. Чтобы отвести подозрения, будто он нарочно подоспел к началу интересного рассказа, грек принялся усиленно чесать за ухом молосского дога. Тот совсем по-щенячьему благодарно тявкнул и с готовностью подставил второе ухо.
Тем временем Лют-Василиус, разминая затекшие ноги, с достоинством ответил:
– Нет, конечно, трибун. Там, откуда я родом, говорят на сходном языке, но все же достаточно отличном от антского наречия.
– А откуда ты родом? – любопытный Аттик опередил вопрос Германика.
Лют-Василиус на мгновение задумался. Видно было, что он колеблется: стоит ли впускать чужестранца, да еще в присутствии болтливого грека, в свою жизнь?
– Я тебе меч вручил, – напомнил командир. – Ты теперь не простой гребец, но состоишь в моем личном отряде. А про своих солдат я должен знать все.
– Будь по-твоему, – решился Лют-Василиус. – Коль ты считаешь нужным, я расскажу тебе о своих злоключениях: от рождения на далеком озере Нобель до сегодняшнего утра.
Злоключения, как несколько опрометчиво охарактеризовал Лют-Василиус свою биографию, были воистину любопытными.
Родился Лют на острове, на озере со странным названием Нобель.
– Клянусь, трибун, никто до сих пор не знает-ведает, откуда пошло это давнее прозвище нашего края.
– Чего тут не знать? – как всегда без разрешения встрял бывший лицедей. – Название кельтское, старинное.
– Кельты – суть галлы, – кивнул в знак согласия Константин Германик. – Народ буйный и очень кровожадный. Причинили массу неудобств Империи. С ними только блестящий Юлий Цезарь справился, да и то с трудом.
– Возможно, – согласился Лют-Василиус. – Уже позже, в Константинополе, когда меня продали в рабство, милосердный хозяин рассказывал о галлах, но я, честное слово, не думаю, что мой род имеет с ними связь. Нет, тут другое. Наш народ, а он, по слухам, очень велик числом и землями, поклоняется волку.
– А почему не крокодилу? – снова встрял Эллий Аттик.
Лют-Василиус, бросив злой взгляд на ехидного грека, обратился к трибуну:
– Если этот грамотей будет меня перебивать, мы до утра не закончим.
– Заткнись, – ласково посоветовал тот греку. – Ты в этой драме зритель, не актер. Уймись.
Аттик, сообразив, что действительно не стоит изображать из себя всезнайку, с сожалением кивнул.
Дальше монолог Люта-Василиуса проистекал уже спокойно и мощно, подобно течению Гипаниса, большой реки.
Оказалось, что маленький осколок большого народа лютичей, обосновавшийся на острове посреди озера Нобель, промышлял речным пиратством, используя небольшие быстроходные лодки. Грабили караваны купцов, которые спускались к озеру с севера, чтобы потом, снова перейдя в реку Припеть, доплыть до Самбатаса. Правил родом старейшина, опытный воин именем Любый. В бою – Люб.
– Купцы бывали разные. Случалось, что больших речных судов насчитывалось несколько десятков, – вспоминал Лют-Василиус. – Их сопровождали северяне, закованные в сталь. Этих мы пропускали. Но иногда нам везло. Охраны было немного, и воины-люты внезапно атаковали огромные лодии, чтобы взять добычу и мигом отойти.
По словам Люта-Василиуса, его род жил исключительно подобным промыслом. Более того, бывало, что захваченную добычу дешево продавали следующему каравану. Если удавалось добыть суцин-янтарь, тогда сами сплавлялись по реке с названием Припеть к устью Горыни, где продавали награбленный товар в горынской римской фактории. Не желая вдаваться в подробности, купцы по дешевке покупали все, что осталось от их менее удачливых предшественников.
Боги большого озера, однако, были капризны и коварны. Особенно в студеные зимы, когда вода промерзала, а лед едва выдерживал полные сани с лошадью и наездником. Ночью что-то или кто-то на Нобеле стонал, скрипел, ворочался, да так что в жилах стыла кровь. Лютич, иногда осмеливавшийся выйти по нужде, в десятке шагов от берега пропадал бесследно. Старики говорили, что их утаскивали в полынью души загубленных купцов.
– Раз в год лютичи надевали волчьи шкуры, чтобы отпугнуть призраков, – сознался рассказчик. – Выли по-волчьи на луну, клацали зубами так, что самим становилось страшно.
По словам Люта-Василиуса, пиратский промысел пришелся ему не по душе. Презрев законы рода, он пристал к большому купеческому каравану, на который не осмелились напасть соотечественники. С ним – несколько товарищей, пожелавших увидеть белый свет, уплыли подальше от зимы.
– Дней больше десяти мы шли водой по Припети до Самбатаса, – продолжил Лют-Василиус. – Думали спуститься вниз по Борисфену или по рекам через Гипанис к Белому, Греческому морю, именуемому иногда Черным, хотя я не понимаю, почему оно – Черное. Скорее, все-таки Белое, греки были правы. Видно, заметили, как встает белая дымка с белыми облаками рано утром над громадной водой.
Мы все мечтали переплыть море и наняться в римское войско. Однако судьба распорядилась иначе. По пути караван купцов перехватили анты. Ничего не взяли. Их князь, великий Бож, предложил нам следовать за ним, посулив большую добычу и удачу в войне с готами.
Я с товарищами согласился и дрался на стороне антов около двух лет. Не буду описывать наши походы. Холодно, голодно. Конница готов всегда атаковала одинаково, справа. В левой руке – щит, в правой – копье. Если доскачет до тебя, ты – труп.
Однажды доскакали. Товарищей моих убили. Меня пленили. Что сделает меч против десятка наставленных на тебя копий?! Связали, бросили вместе с другими пленниками кормить муравьев под березами. Я уж думал: разорвут на этих березках утром, поделом тебе, Лют, за грехи твои! Ан нет. Военачальник готского короля Германариха просто обменял нас, пленных, на железные мечи римских купцов.
Лют-Василиус замолчал, переживая. Затем с усилием продолжил:
– Все остальное – просто, командир. В Константинополе меня продали в рабство, прямо на пристани. Купил меня дед Поликарп, добрый христианин. Был он хозяином гончарной мастерской, молился каждый день, взывая к Спасителю, Господу нашему. Я работал усердно, вращая ногой гончарный круг, выбора-то у меня не было.
Видно, когда пришла пора, крестили и меня. Дед Поликарп освободил меня от рабских уз, и я вдруг оказался свободным.
– Сколько волка не крести… – меланхолически молвил Эллий Аттик, – а он в лес смотрит.
Лют-Василиус внезапно озлился:
– Я верю во Спасение. А во что веришь ты?! Сейчас с трибуном хочу доплыть до Самбатаса. Оттуда – рукой подать до острова на озере Нобель, где, надеюсь, еще живы отец и мать. Две мои сестры. Я им подарки из Константинополя везу. А у тебя родители есть? А в Иисуса ты веруешь?
– Греки все – циники, – решительно вмешался в перепалку Константин Германик. – Им философия заменила веру. И – все! Достаточно слов на ветер. Лют, ты скажи лучше: можем в этих краях серого зверя поймать, чтобы приучить мою собачку к запаху волчьей шкуры?
Лют-Василиус, посмотрев на медленно проплывавшие за бортом высокие скалы и степь, внезапно открывшуюся за гранитными утесами, с сомнением промолвил:
– Не знаю, командир. В моих краях на волков ставили капканы. Да и то все больше зимой, когда им жрать нечего. Вот они и попадались на приманку. Но то ж – зимой дело было. А сейчас…
Отчаянно зажестикулировал грек Аттик, призывая к себе внимание. Но – молчал, только обезьянничал. То ли действительно опасаясь гнева трибуна, то ли желая рассмешить того. Поскольку кривлялся он весьма забавно, Германик рассмеялся:
– Чего тебе?
– Можно с лисы начать, – объяснил тот. – Насколько я понимаю, лисья шкура тоже сойдет. А волка уже в Самбатасе охотникам закажем, там же пуща без конца и края. Волков не меньше, чем зрителей во время моего выступления в амфитеатре египетской Александрии.
– Приглашаю тебе выступить на острове Нобель, – презрительно бросил Лют-Василиус, даже не глядя в сторону грека. – Хитрый-хитрый, но дурак. Кто ж тебе в этих краях лисицу достанет?
– Калеб достанет. Стрелой, – коротко ответил Аттик.
Глава ХIХ
Охота
– Аммоний, причаливай к берегу! – Приняв решение, Константин Германик тут же воплощал его в жизнь.
Капитан-навклир, сидевший на носу корабля, повернул к нему красное вспотевшее лицо. Ему показалось, что он ослышался: