Никита Василенко – Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона (страница 25)

– Вот, – удовлетворенно молвил офицер. – Вот вам место для стоянки со свежей водой в придачу.

– Откуда трибун знает, что вода в этой канаве чистая? – хмуро осведомился египтянин Аммоний.

– Нюхом чую, – весело парировал Германик. – У меня, знаешь ли, еще из Персидского похода нюх на чистую воду. В Азии случалось за кувшин воды платить целый золотой динарий. А тут перед тобой – вся речка, пей, хоть залейся!

Ободренные уверенностью командира, гребцы налегли на весла. И скоро лодия ткнулась носом в небольшую песчаную отмель.

– Калеб и Лют – в разведку, – негромко скомандовал трибун. – Остальным набрать пресной воды и собирать хворост для костра.

Добросовестные разведчики ходили долго, но когда вернулись, то с готовностью доложили, что не обнаружили никого и ничего, кроме белок и ежей.

– Вот и славно! – хладнокровно заявил офицер. – Теперь пусть кто-то изловит эту вашу ночную рыбу. Щука, так, кажется, она называется. А Лют-Василиус приготовит горячую похлебку, а то у меня уже желудок сводит при одном упоминании о вяленом мясе.

Щука никогда не считалась ночной рыбой, но перечить командиру никто не стал. Тем более что гребцам почти сразу удалось выловить какое-то странное громадное существо с большими усами.

– Это сом, – заявил бывалый Лют-Василиус. – У него удивительно жирное сочное белое мясо. Голодным никто не останется.

Лют-Василиус отрубил громадной рыбине усатую голову, бросил ее в медный котел с кипящей водой. Выпотрошив, разделил сома на части, положил их на раскаленные сковороды. По берегу поплыл умопомрачительный аромат будущей жратвы.

Как только похлебка была готова, а куски сома отлично зажарились, экипаж набросился на горячую еду, как будто ели они в последний раз. Насытившись, гребцы тут же, кто где сидел, повалились кто на спину, кто на бок и дружно захрапели, презрев непрерывный писк недавно вылупившегося комарья.

Задремал и трибун, положив голову на щит, который он предусмотрительно взял с собой, учитывая урок встречи с хуннами.

Разбудил трибуна яростный лай Цербера. Молосский дог, трясясь от гнева, с налитыми кровью глазами, мигом поднявшейся на загривке короткой черной шерстью грозно рявкал в сторону маленькой речушки.

– Кого он там учуял? – в недоумении спросил фракиец Тирас, вглядываясь в темноту.

Лай страшного пса поднял бы и мертвого. Гребцы мигом повскакивали со своих лежбищ, вооружившись кто веслом, кто рыбацким ножом.

– Людей вблизи быть не должно, мы все проверили. – К Константину Германику приблизился Лют-Василиус, держа меч двумя руками. – Разве что черт речной.

Как бы в ответ на это смелое заявление в сполохах высокого костра на темной глади небольшой речушки показалась утлая лодчонка-дубок. В полный рост на ней стоял мужчина в одной белой сорочке, отталкиваясь от дна длинным шестом.

– Постой! Снять ты его всегда успеешь! – Рука трибуна легла на плечо Калеба, который с бесстрастным выражением лица поднял лук, изготовившись к убийству.

Лодочка приблизилась. Оказалось, что ею правит не мужчина, а совсем молодой парень. Далеко отбросив в воду шест, он поднял руки, показывая, что не вооружен. Лодку тут же закрутило течением, и, если бы один из гребцов ловко не достал ее багром, она бы точно перевернулась.

– Шемяка, шемяка, шемяка! – Простоволосый босоногий хозяин утлой лодчонки не удержал равновесия и, упав на спину, дрыгал в воздухе ногами и руками, вновь говорил странное: – Шемяка, шемяка, шемяка!

– Тащите его к огню, надо допросить, – распорядился Германик, выразительно глянув в сторону фракийца, уже поигрывавшего серпом, и громко повторил: – Допросить!

При свете костра оказалось, что парень был неестественно широкоплеч, длиннорук и жилист, но очень худ. И – юн до неприличия: вспотевшее лицо со следами детских прыщей, налипшие на лоб волосы, голодные глаза.

– Шемяка, шемяка, – произносил одно и то же неожиданный гость, все время оглядываясь в сторону котла с остатками рыбной похлебки.

– Накормить его. По-быстрому, иначе никакого разговора не будет, – приказал трибун. Лодочник напомнил ему перебежчика из азиатского города, где жители на третий месяц осады съели всех кошек.

Лют-Василиус, подойдя к незнакомцу, протянул ему свою деревянную ложку и кивнул в сторону котла. Вовремя. Кажется, парень так изголодался, что готов был черпать похлебку руками.

Константин Германик только покачал головой, увидев, как юнец жадно заглатывает пищу, и, присев на щит, стал успокаивать Цербера. Тот, укоризненно посмотрев на хозяина: «Почему не дал загрызть?!» – со вздохом плюхнулся у ног трибуна, виляя длинным хвостом.

Спустя некоторое время от костра отделились две фигуры. Лют-Василиус подвел взрослого мальчишку.

– То, что я успел разузнать, – хмуро сообщил он, – Шемяка – прозвище или имя этого… На самом деле никакой он не рыбак, как я думал, а бывший дубильщик шкур, кожемяка на здешнем наречии. Шемяка и переводится с антского как «сильнорукий». Просится к нам.

– Что-о?! – Трибун решил, что ослышался. – Что?!

– К нам хочет пристать, – повторил Лют-Василиус. – Сбежал с голодухи из антского селения. Кроме того, насколько я понял, там его насиловали постоянно.

– Солдаты потешались? – угрюмо осведомился Константин Германик, который был достаточно осведомлен о жестоких забавах в войсках.

– Да как раз и нет. Не солдаты. Женщины местные, – сообщил Лют-Василиус. – Позволь, трибун, я выясню это поподробнее.

Озадаченный офицер только кивнул в знак согласия.

Лют-Василиус обернулся к юноше, принялся что-то долго выспрашивать на незнакомом для всех присутствующих языке. Тот, запинаясь, отвечал. Даже при свете костра было видно, что каждое слово дается ему с трудом, он покраснел то ли от напряжения, то ли от испуга. Впоследствии оказалось, что от стыда.

Наконец Лют-Василиус своими словами изложил то, что нехотя поведал ему длиннорукий подросток.

Селение антов, в котором тот проживал, находится далеко отсюда. Жители разводили скот, выращивали просо и жито. Мужчины занимались охотой, выделывали шкуры. Спускались вниз по местной речушке к Гипанису, предлагая свой товар проплывавшим купцам. Но около года назад поселок обезлюдел, когда местный князь, по имени Бож, приказал всем мужчинам от четырнадцати и старше идти на войну с готами. Шемяке, кажется, исполнилось тринадцать, но мать все же поспешила спрятать сына. Солдаты Божа быстро нашли мальчишку. И хотя на войну не взяли, но мать в назидание соседям повесили на ближайшей березе. Забрали общественный скот и часть запасов зерна.

Без мужчин селение быстро захирело, остатки зерна закончились. Трех девочек, ушедших в степь собирать съедобные корни, захватили хунны. Чтобы не привлекать внимания их разведчиков, уже повадившихся заходить из степи в лес, местные бабы договорились между собой не разжигать огонь для приготовления пищи. Впрочем, и еды давно не было. Питались грибами, лесными яблоками, орехами. Кто-то попытался съесть сырого ежа, но умер от резей в животе. Начался голод.

Шемяка как-то тайком, изловив в реке рыбу, хотел сварить ее на небольшом костерке. Разъяренные женщины его избили, а затем, голодные до мужчин, привязав к воротам юношу, долго насиловали. С трудом освободившись от веревок, он ночью бежал к реке, где в укромном месте спрятал свою самодельную лодочку.

– Что собираешься с ним сделать, командир? – Лицо Люта-Василиуса искривилось, как от зубной боли. – Бросим его здесь подыхать или…

– Или… – Трибун Константин Германик с сомнением посмотрел на оборванца. – Где Аммоний? Где этот трус? Снова спрятался?!

Из темноты, из ближайших кустов несмело вышел египтянин.

– Прости, трибун. Как только заваруха начинается, у меня всегда живот прихватывает.

– Посрать успеешь, – нетерпеливо перебил его офицер. – Тебе еще один гребец нужен?

Египтянин, мигом сообразив, что опасность миновала, деловито осмотрел Шемяку, сначала полапав его предплечье, потом заставил вытянуть длинные руки, открыть рот и показать зубы. Мальчишка покорно вертелся, выполняя приказы капитана, который бесцеремонно отдавал их вполне понятными жестами.

– Ты ему еще в задницу загляни, – посоветовал Германик. – Берем в команду или – нет?

Аммоний потер нос:

– Зубы плохие, но руки сильные. Пусть посидит сменщиком на банке до поры до времени. В дороге ведь как: все может случиться. У меня в прошлом торговом переходе сразу два гребца откинулись, померли в одночасье. А живы все будут, продадим мальчишку в рабство уже в Самбатасе.

– Быстро ты записал его в рабы, – неожиданно встрял в разговор грек Эллий Аттик. – А ведь это – трофей трибуна.

Константин Германик только махнул рукой:

– Пусть остается, там видно будет.

С первыми лучами солнца гребцы дружно столкнули речное суденышко на большую воду Гипаниса. Поплыли дальше.

Глава ХVIII

История Люта-Василиуса

Берега реки вновь причудливо преобразились. Показались гранитные скалы, которые поначалу нерешительно, потом все настойчивее стискивали реку, не позволяя Гипанису вольно разлиться. Утесы то грозно нависали над водой, то заходили прямо в реку, поэтому приходилось все время лавировать, избегая столкновения и одновременно борясь с усилившимся встречным течением.

Странно, но даже на камнях росли сосны, а там, где скалы неохотно расступались, вновь открывалась бескрайняя степь, где вовсю стрекотали кузнечики. Да так громко, что перебивали громкую ругань гребцов и нервные возгласы капитана Аммония, вынужденного то и дело менять курс, чтобы избежать столкновения со страшными каменными пальцами, внезапно возникавшими посреди Гипаниса.