Никита Василенко – Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона (страница 22)
– Солдат императора желает попробовать горячую рыбную похлебку? Или все же предпочтет вяленое мясо из ольвийских припасов? – приблизившись к трибуну, поинтересовался капитан Аммоний.
Трибун повел породистым носом. От медного котла над костром поднимался весьма и весьма дразнящий аромат. Единственной преградой было то, что речной рыбы он сроду не ел. Морскую – да. Естественно, что свежая морская рыба была привычным блюдом даже при дворе императора. Чаще, конечно, сдобренное и искусно приправленное мясо. Но и морская рыба тоже. Однако рыба речная…
– А меня не стошнит? – с солдатской прямотой спросил Германик.
– Что ты?! – испуганно запричитал Аммоний. – Неужто я осмелюсь предложить офицеру Галльского легиона что-то ему не подобающее? Да и к тому же у нас достаточные запасы чеснока, он убивает всякую заразу.
– Обойдемся без чеснока, – окончательно проснулся Константин Германик. – Давай-ка побольше вина.
Фракиец Тирас ловко вырезал из дерева ложку, передал ее командиру.
Похлебка из рыбы, вперемежку с разваренным пшеном, оказалась действительно вкусной. Возможно, потому, что один из гребцов, бывших ранее в подобных переходах, добавил в нее какой-то травы, собранной тут же, на островке.
С удовольствием слопав половину большого котелка, трибун, бесцеремонно отогнав пса Цербера, сунувшего в похлебку морду, передал остатки варева Эллию Аттику:
– Попробуй.
Поискал глазами эфиопа Калеба и фракийца Тираса. Эфиоп давился черствой лепешкой, с недоумением глядя на фракийца. Тот руками вылавливал из большого котла куски рыбы и с чавканьем их поедал, кажется, вместе с костями.
«Гарнизон накормлен», – с удовлетворением подумал Константин Германик. Подозвал Тираса, угостил вином.
– Кто первый в караул?
Фракиец кивнул в сторону лучника:
– Калеб, конечно. Он же не пьет. А я просплюсь и уж пострадаю между волком и собакой.
Бывалые бойцы понимали друг друга с полуслова. Время караула между волком и собакой считалось самым опасным и тяжелым. Предутренний час, когда волки уже уходят от теплых людских подворий, а собаки еще боятся показать нос наружу. Идеальное время, чтобы снять часовых и перерезать сонный лагерь неприятеля с первыми лучами радостного солнца.
– Прости, великолепный, но я услышал что-то о собаке и волке… – К воинской компании приблизился Эллий Аттик. Вид у него был страдальческий, слуга кряхтел, сопел, держался за живот. Ему явно не пошла впрок похлебка из речной рыбы. Впрочем, он крепился. – Пройдет, мне просто острого и горячего нельзя.
– А вина можно? – сыронизировал Германик.
Аттик, стоически оценив содержимое протянутого кратера, наполненного густым темным вином, вздохнул, но решительно покачал головой:
– Сейчас не время искушать судьбу. Поговорим лучше о том, зачем я к тебе подошел.
То, что предложил ученый грек, и впрямь оказалось полезным. Речь шла о дрессировке молосского дога. Как известно, все собаки панически боятся запаха волка. Бросаются под ноги хозяев, прячутся в закутках, жалобно скулят, но нападать на зверя отказываются, даже если их палками по голове бьют. Однако, по словам Аттика, есть определенный способ натаскивания собаки на серого убийцу. Начинать надо с малого. Попытаться приучить щенка к запаху лисицы. Лучше – лисенка, в случае чего он не причинит особого ущерба. Ну, укусит, поцарапает, не более того.
– Ты предлагаешь, – уточнил Тирас (взглядом попросив у командира вступить в разговор), – изловить лисенка и попробовать натаскать Цербера на его запах? Кстати, где ты сейчас возьмешь лисенка? Еще не время, конец весны, выводок будет в лучшем случае через пару месяцев.
– Ну, тут тебе виднее, – здраво рассудил грек. – Но совсем необязательно лисицу оставлять наедине с Цербером. Посадим ее в клетку, нет клетки, посадим на цепь. Посмотрим, как молосский дог на нее реагирует. А там, глядишь, попробуем ему подсунуть кусок волчьей шкуры…
Константин Германик и фракиец с пониманием переглянулись. Никто не собирался делать из молосского дога охотника за волками. Но часто случалось, особенно в приграничных провинциях, что варвары набрасывали на себя волчьи шкуры поверх доспехов. Трудно сказать, откуда пошел этот обычай. Сигниферы-знаменоносцы давних римских времен по уставу натягивали на шлемы медвежьи шкуры, но легковооруженные велиты, часто набранные из подданных-варваров, нахлобучивали шкуры волчьи. Впрочем, вряд ли нынешние варвары слыхали об их существовании. Скорее всего, волчьи шкуры днем служили им для согрева, во время ночных стоянок превращаясь в удобные спальные коврики или импровизированные покрывала.
Но кто знает, как в бою отреагирует молосский дог, если вдруг учует страшный волчий дух, исходящий от варвара, занесшего для удара смертоносный боевой топор?!
– Правда в твоих словах есть, – поразмыслив, решил Германик. – Но действительно ли убоится наш страшный Цербер волчьего запаха и убоится ли вообще, мы можем проверить только одним способом.
– …Испытав все на практике, – поддакнул Эллий Аттик. – Дело за малым. Следует поймать или на худой конец подранить лису, которая, несомненно, водится в здешних краях. Тем более что за лиманом, вверх по течению реки, степь постепенно переходит в лес. А уж возле Самбатаса, по слухам, растут такие дубравы, что белка, не спускаясь на землю, может без устали перепрыгивать по верхушкам деревьев целый день, преодолевая расстояние, равное переходу римского легиона.
Глава ХV
Охота на охотников
Переход по лиману всех порядком утомил. Хотя вода на глазах становилась все прозрачнее, она была по-прежнему горькой, и пить ее никто не осмеливался. Осторожный капитан Аммоний высматривал для ночных стоянок маленькие островки посреди водной глади, но в конце третьего дня не оказалось и таких. Причалили к небольшой отмели, на которой даже кусты не росли. Костер, естественно, не развели, пойманную по дороге рыбу выбросили за борт, чтобы не завонялась.
– У нас заканчивается пресная вода, – хмуро сообщил Аммоний Константину Германику. – Осталось, конечно, вино, но стоит ли давать его нашим гребцам… Впрочем, вино только усилит жажду.
– Почему бы утром не пристать к берегу, не попытаться найти небольшую речушку, подпитывающую мощный Гипанис? – предложил трибун. – Или озерцо, оставшееся после зимнего таяния местных снегов? Я полагаю, что солнце еще не успело высушить местную степь.
– Так-то оно так, – понуро согласился египтянин. – Видел, сколько журавлей взлетает, стоит нашему каравану приблизиться к берегу? Где журавли – там лягушки, болотца. Значит, можно попытаться найти воду и почище.
– Чего же мы ждем? – удивился офицер. – Или ты белых кобылиц испугался?
Трибун вспомнил случай, когда в самом начале пути вдоль берега промчались полсотни белых лошадей, издали принятых за отряд конных лучников. Спасаясь от возможного обстрела, гребцы в панике бестолково ударили веслами. Когда отплыли подальше и присмотрелись, оказалось, что эти дикие степные кони были, разумеется, без всадников.
Небольшое приключение стало предметом увлеченных пересудов для гребцов (с истерическими смешками и выпусканием дурного воздуха) на целый день до вечера.
– Нет, конечно, – заканючил египтянин, – я лошадей не боюсь. То есть боюсь на самом деле, если уж быть честным до конца. Меня в детстве портовая лошадь так лягнула! Мне на суше вообще неспокойно, там лошади… таможенники… все злые… Я на корабле куда как полезнее.
Мгновенно поняв, к чему гнет старый пройдоха, Константин Германик пренебрежительно отмахнулся:
– Ты на берег выходить не обязан. Останешься на лодии. Но, в общем, ты прав. Десяток смельчаков из гребцов наберется? Поищут воду, а я с фракийцем и эфиопом прикрою.
Как ни странно, но на следующее утро добровольцев, выразивших желание высадиться на незнакомый берег, оказалось мало. Всего дюжина, считая их старшего, того самого гребца, который умело собрал травы для вкусной рыбной похлебки.
– Моих товарищей можно понять, – сказал новоиспеченный командир, кивая в сторону лодии, застывшей в полусотне шагов от берега. – Они дальше порта не заходят. Кабак да публичный дом. Все знакомо. А тут…
Старший выразительно обвел рукой широкую степь, возле воды заканчивававшуюся ивами, но уже в нескольких сотнях шагов угрюмо темневшую дубовой рощей.
– Как тебя зовут? – бесцеремонно перебил его трибун, настороженно глядя на командира охотников, собравшихся за водой.
«Какой-то странный гребец. Высокий, ширококостный, но не сгорблен, как другие. Лицо открытое, приятное, глаза карие, смотрят без подобострастия. Волосы острижены коротко, сам тщательно выбрит, что уже само необычно в утомительном походе. Самое главное: дочерна загоревшая обнаженная правая рука, держащая здоровую дубину, значительно больше и мускулистее левой».
– Ты был солдатом?! – без обиняков спросил Германик.
– Никогда этого не скрывал, – пожал плечами тот. – Я из народа лютов. И прозвали Лютом. «Волк» на греческом. Сражался против готов. Взят в плен, продан в рабство в Империю. Попал к добрым христианам. Меня крестили Василиусом и скоро освободили. Вот нанялся гребцом на корбиту, плыву домой, молю Спасителя нашего, Иисуса из Назареи, увидеть своих…
– Так ты – лют? – Удивлению Константина не было предела. Впервые он столкнулся с представителем тех варварских племен, земли которых ему следовало по возможности беспрепятственно миновать. И – назад вернуться.