Никита Василенко – Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона (страница 20)

– Рад за тебя! – Германик, не таясь, ударил правой рукой себя в грудь в римском военном приветствии.

Напряженно следивший за этой сценой капитан, быстро сообразив, что таможня на этот раз явилась не по его душу, радостно заулыбался и, как бы невзначай, попытался отобрать у ромейского офицера причальный канат.

– Не подобает потомкам победителей дакийцев царя Децибала с просмоленной веревкой возиться!

– А почему у меня не спросил разрешение на отплытие?! – Атаульф грозно посмотрел на Аммония. Тот, мгновенно скукожившись, спрятался за мачтой.

Только убедившись, что никого рядом нет, готский офицер торопливо произнес:

– Тебе передали… Сам знаешь кто…

– Кто? – тупо спросил трибун, принимая маленький кожаный мешочек.

Гот его не услышал. Сам отвязал узел от причального крюка, забросил конец каната на борт лодии.

Когда кораблик уже порядком отдалился от пирса, Атаульф, спохватившись, достал из-под доспеха увесистый кулек. Сильно размахнувшись, ловко забросил его на середину узкой кормы.

– Угощение для твоего грозного бойца! Пусть хранит его собачий бог, легендарный подземный Цербер! – приставив руки ко рту, что есть силы прокричал Атаульф.

Подхваченная отливом, лодия быстро отошла от берега и начала совершать сложные маневры, одновременно борясь с сильным встречным течением Гипаниса, ни в коем случае не приближаясь к опасному правому берегу, полному отмелей с подтопленными деревьями. Следовало пройти лиман, который, по словам капитана, тянулся не меньше чем на двести стадий. Как минимум три дня плавания.

Как уже упоминалось, остальные, тихоходные корабли каравана также были отосланы предупредительным египтянином обратно в Византию за новым грузом. «Очень дорогих фруктов, обоюдоострых», – в возбуждении от будущих прибылей, потирая огромный нос, радостно сообщил Константину Германику капитан торгового каравана.

Тот обдумал эту весть и, только получив поспешные заверения египтянина, что, «если надо будет, просто наймем у антов на обратный путь столько лодий, сколько понадобится», кивнул головой.

На первый взгляд преимущества решения капитана казались очевидными. Узкая лодия была более быстроходной, чем морская корбита. В длину она составляла где-то около двадцати шагов, в ширину и глубину шага три. Трибун с удивлением отметил, что корма на лодке отсутствовала, с обеих сторон был заостренный нос, а ее основой – нижней частью – служил тщательно выдолбленный ствол гигантского дерева. Германик, который провел большую часть жизни в пустынных местностях, естественно, не мог разбираться в породах лиственных. Впрочем, это не помешало ему сразу отметить, что основа лодии была намертво, словно осадная башня, наращена крепкими просмоленными досками, сбитыми деревянными же гвоздями. Благодаря этому она увеличилась и расширилась настолько, что хватало места без труда разминуться двум гребцам… Перегнувшись через борт, любопытный офицер увидел толстые связки из созревшего камыша, буквально опоясывавшие лодию, и привязанную бочку, как потом выяснилось для хранения сухарей.

Кажется, капитан упоминал, что на грозном Борисфене иногда поднимаются ужасные ветры, гонящие перед собой коварные волны. «Наверное, камыш дает судну дополнительную устойчивость», – решил Константин Германик. Обрадованный своей смекалке, он перевел взгляд на два громадных весла: на каждом конце лодии.

Зачем сразу два?

Однако и тут трибун Галльского легиона быстро нашел объяснение. В случае возможного столкновения с шайкой речных пиратов или обстрела с суши длинной лодке было бы тяжело развернуться. Шансы на выживание возрастали при возможности стремительного отступления, без длительных маневров. Тем более что на лодии сидели пятнадцать гребцов вдоль каждого борта. Вдобавок к этому – мачта с уже поставленным парусом.

Сухопутный трибун, инстинктивно опасавшийся черной водной глубины, повеселел.

Путь же назад, от Самбатаса, с набранными и проплаченными наемниками-северянами, представлялся ему куда как более безопасным.

Впрочем, Константин Германик решил подстраховаться, вполне резонно предположив, что у купца могли быть еще какие-то тайные намерения.

– А что ты еще задумал посмотреть в Самбатасе? – грозно навис он над Аммонием, прихватив весьма кстати и пса-убийцу.

Бедный египтянин побелел от привычного страха и растерялся так сильно, что даже упустил из виду слово «посмотреть». Не «купить», что было ему привычнее и понятнее, но «посмотреть», что, скорее, естественно для римского офицера-разведчика. От испуга Аммоний и прокололся.

Заикаясь и заискивая то ли перед грозным Германиком, то ли перед свирепым псом, египтянин поведал, что главной его торговой сделкой в Самбатасе предполагалась даже не вербовка наемников. Нет! («Хоть и необходимость последней, да простит его всемогущий Бог христиан, была, без сомнений, очень важна».) Но даже эта торговая операция отходила на второй план и меркла по прибылям в сравнении с главным: покупкой горностая.

– Чего? – спросил ошарашенный ромейский посланник.

Аммоний, лебезя и унижаясь, принялся тем не менее толково и настойчиво убеждать, что шкурки горностая – истинный клад, ценность которого сопоставима разве что со стоимостью «двух десятков девственниц из знатных семей (да где ж их взять без войны?!)». Сами же миниатюрно совершенные, белые-пребелые, добытые в снегах северных стран шкурки горностая шли на подбивку пурпурных мантий самого императора.

Оставшееся «мягкое золото» делили между собой первые лица двора. Впрочем, это уже были шкурки не горностая, но тоже невиданного в теплых краях маленького зверька – соболя. По хорошей цене шли в столице также волчьи и медвежьи шкуры.

Там же, в Самбатасе, капитан торгового каравана собирался прикупить моржовый клык, употреблявшийся на отделку императорской мебели и ценившийся значительно выше известной всем слоновой кости.

– Сам Префект Священной опочивальни (подобно Вселенскому патриарху!) благословил меня, недостойного бедного родственника, на эту сделку. – Последний довод, по мнению капитана-египтянина, звучал наиболее убедительно.

Не искушенный в морских, а тем более речных экспедициях, Константин Германик не задал, да и не мог задать главного вопроса, касавшегося безопасности корабля и экипажа. А именно: что будет, если корабль налетит на мель или случится какая-то поломка? Почему Аммоний, пренебрегая всеми правилами, отослал остальные экипажи домой?

Ходить торговыми караванами считалось наиболее удачным решением еще со времен финикийцев. Если одно или несколько суден торговой флотилии терпели бедствие, остальные тут же приходили товарищам на помощь. Спасали экипажи, равномерно размещали на своих кораблях драгоценный груз. Вместе было сподручнее отбиваться от пиратов, а когда речь шла о закупках зерна или вина, то и сбивать оптовые цены на крупных партиях. Три судна в торговой экспедиции вполне могли быть приемлемым решением, если речь шла о транспортировке зерна по мирному Нилу. Но одна лодия в варварской стране, на широкой реке, изобиловавшей непредсказуемыми опасностями… Это было не просто рискованно, но смертельно опасно.

Египтянин Аммоний вместе с отцом начал ходить на торговой корбите еще раньше, чем встал на ноги. Святой заповеди торговцев-мореходов: всегда держаться вместе, он, безусловно, не мог не знать. Но жадность победила здравый смысл. И привела впоследствии к тем трагическим событиям, о которых, наверное, упорно пыталась поведать трибуну Галльского легиона высеченная из черного мрамора статуя подземного бога Абрасакса, обнаруженная им на вилле ольвиополита после ночи с готской принцессой Ульрикой, исполненной неги и нежности.

Если бы статуя, конечно, могла говорить.

Или вдруг захотела.

Глава ХIV

Дьявол и колыбельная

Едва лодия оставила за бортом крепостные стены Ольвии, перед взглядом изумленного Константина Германика открылся другой город. Некрополь. Город мертвых. Явно не уступавший по размерам городу живых.

Обладавший острым зрением опытного солдата, трибун без труда разглядел даже памятники на могилах усопших от старости или павших в боях.

Грубо вырезанная из серого римского мрамора фигура солдатского бога Митры, очевидно, посвящена кому-то из офицеров Италийского легиона. Рядом – изящное изображение Исиды, египетской богини плодородия. Ну уж наверняка посмертный памятник какой-то местной матроне, нарожавшей кучу детей. Много статуй Ахилла, от старости ушедших в землю, только шлем да меч высовывались в поднятой руке. Константину Германику, любителю «Илиады», нетрудно было признать легендарного героя по классическому гребню на архаичном аттическом шлеме.

Но вот и некрополь закончился. Потянулись унылые проплешины среди зеленой травы. Следы соляных шахт. Скорее всего заброшенных из-за угроз набега кочевников.

Лиман, по которому шла лодия, был сильно заболочен. Тем временем солнце, застывшее в зените, начало не на шутку припекать. Вонючие испарения вызывали странную изжогу, неожиданную рвоту.

– Ты не мог бы править поближе к берегу? Вон, видишь, где мачты кораблей! Почему они удачнее нас оказались?! – раздраженно спросил римский офицер у капитана, застывшего в конце судна рядом с рулевым.

– Это – не мачты судов. Это – стволы давно усохших деревьев, погибших при разливе реки, – почтительно, но твердо возразил египтянин. – Приближаться к ним опасно. Болотные испарения притупили твой ясный взор, великолепный трибун. Всему виной жаркое солнце и миазмы, которыми обдал нас ольвийский некрополь.